Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

Он начал освобождать из-под завалов кресла – больше ничего похожего на мебель, не считая письменного стола и стереосистемы, загроможденных всякого рода чтивом, в комнате не было.

– Прошу, – сказал Кинник, расчистив немного места в бумажном массиве, чтобы дети могли сесть. – Присаживайтесь, давайте.

Одна из стопок начала угрожающе крениться, и он поправил ее.

– Простите за… Я и подумать не мог, что… У меня тут…

Стопка все-таки рухнула в другую сторону, и Кинник беспомощно проследил за ее падением.

– …Небольшой бедлам, – завершил он.

Лия не смогла сдержать улыбку. Ну и слова – разлад, бедлам! Таким она и представляла себе таинственного дедушку в то время, когда судить о нем могла лишь по фотографии на обложке его книги. Когда они жили в Орегоне, «От реки до равнины» Риса Кинника долгие годы стояла в их книжном шкафу рядом с другими писателями на букву «К», будто маме было все равно, что автор – ее отец. (Лия тоже мечтала однажды стать писательницей и сочинить целую серию книг о приключениях двух юных христиан, живущих во времена Второго пришествия. В какой-то момент герои обязательно должны были влюбиться друг в друга.)

– А о чем книга дедушки Риса? – как-то раз спросила у матери Лия, когда была еще маленькой. Бетани ответила, что это сборник эссе, и тогда Лия спросила, что такое эссе.

– Ну, – сказала мама, – это такие рассказы для тех, кому идеи важнее людей.

Лия вспомнила этот колкий ответ и сквозящее в нем осуждение, вспомнила день, когда они в последний раз приезжали навестить дедушку – почти четыре года назад, в начале пандемии. Дорога тогда показалась ей вечностью, а когда они наконец добрались, то даже не стали заходить в дом. Вместо этого они пошли гулять вдоль ручья, они с Ашером бросали камешки в воду, пока мама вполголоса разговаривала о чем-то с дедушкой Рисом. Что-то было не так – Лия сразу поняла. Через час они попрощались с дедушкой, сели в машину и поехали в Спокан к бабушке Селии. Мама за рулем с трудом сдерживала слезы. Все слишком далеко зашло. Так мама и сказала бабушке: слишком далеко. Словно она говорила про какие-то далекие земли…

Но этот морщинистый, заросший старик с неопрятной бородой был совсем не похож на высокого, подтянутого и степенного мужчину, которого она помнила с последней встречи. И он уж точно не походил на того писателя с волевым подбородком на фотографии двадцатилетней давности. Сейчас на дедушке была теплая фланелевая рубашка, под ней нечто похожее на фланелевую рубашку потоньше и то, что некогда было белой футболкой, а теперь приобрело грязный бежево-серый оттенок – цвет апрельского снега, как его назвала бы Лия. (На досуге она любила придумывать необычные названия для цветов. Шейн однажды сказал, что в компании по производству красок ей цены не будет.) Лицо Кинника было осунувшимся, в каштановых космах виднелись седые пряди (картофельные оладьи с подливкой), а лохматая борода была тускловато-белой (высокие зимние облака). Борода спускалась по шее прямо до груди и ползла вверх по щекам почти до глаз. Глаза у дедушки были голубые, цвета прискорбных известий.

– Лия, скажи, а бабушка… – Голос Кинника дрогнул. – Она долго болела?

– Нет, не очень, – сказала Лия.

– А Кортланд, он был рядом?

– Дедушка Корт теперь живет в доме престарелых, – сказала Лия.

– Когда мы его навещаем, он думает, что мы – его братик с сестричкой, – добавил Ашер. – И еще он играет в куклы. Это называется регрессией.

– Мне очень жаль, – сказал Кинник.

Лия кивнула.

– Мама хотела приехать к тебе, когда бабушка заболела, но та попросила ничего не рассказывать, пока не закончится курс лечения, а потом…

– А потом она умерла, – сказал Ашер.

– Все случилось очень быстро, – подтвердила Лия. – Мы переехали из Орегона, чтобы мама могла ухаживать за бабушкой, а уже через пару месяцев…

– Бабушка была против похорон, – произнес Ашер. – Ее кремировали. – Тут он подался вперед и с важным видом сообщил: – Кремация – это когда обращаешься в пепел.

Кинник еще не вполне осознал услышанное:

– Стойте, получается, вы были в Спокане… все это время?

– Мы тут уже пять месяцев, – сказала Лия. – Мама хочет вернуться в Грантс-Пасс, но Шейн против. Он уже давно говорил о переезде сюда. Думает, что здесь безопаснее. Тут ведь редут.

– Ре… что? – Кинник наклонил голову.

– Редут, – сказал Ашер. – Это убежище для христиан.

– Так называются укрепленные поселения в горах Вашингтона, Орегона, Айдахо и Монтаны, – любезно объяснила Лия. – Что-то навроде крепостей.

– Ага, и там Бастион, – сказал Ашер.

– Бастион?

Прежде чем они успели ответить, в разговор вмешалась Анна Гейнс:

– Мистер Кинник, я вынуждена спросить, вы в состоя… – она оглянулась по сторонам, – то есть вы могли бы присмотреть за детьми? Пока Бетани не вернется?

– Расскажите ему о турнире, – попросил Ашер. Он сидел в кресле и болтал ногами в огромных зимних сапогах.

На лице миссис Гейнс отразилось беспокойство.

– Да, у Ашера вечером шахматный турнир.

– Сегодня? – Рис провел рукой по волосам.

– Ага, в шесть, – сказал Ашер. – В Южном Орегоне я был пятым в рейтинге. А в Спокане это мой первый турнир. Меня туда мама записала.

– Он очень волнуется, что пропустит его, – сказала Анна.

– Я вундеркинд, – сказал Ашер.

Лия поймала взгляд дедушки и слегка покачала головой, как бы говоря: не слушай его. Ашер и в самом деле занимал пятое место среди всех восьмилеток в шахматном клубе Южного Орегона. Похвально, если не знать, что в клуб ходило всего семь восьмилеток.

– Папа и пастор Галлен сейчас молятся о божественном откровении, чтобы узнать, не нарушают ли шахматы закон Божий, – сказал Ашер. – Пастор Галлен говорит, что это грех, потому что шахматы придумали арабы, а папе не нравится, что доска – это символ иллюминатов, а фигуры – языческие идолы. Но мама разрешила мне играть, пока на папу с пастором Галленом не снизойдет истина.

– Истина… – Кинник прикрыл глаза. Редут, Бастион, иллюминаты, нарушающие Божий закон шахматы – требовалось время, чтобы все это переварить. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.

Наблюдая за дедушкой, Лия вспомнила, как его описывала мама: «эксцентричный», «далеко не такой гениальный и куда более нелюдимый, чем думает». Интересно, как давно он уже ни с кем не общался?

Наконец Кинник открыл глаза.

– Давайте начнем с начала, хорошо? Ваша бабушка заболела несколько месяцев назад, и вы с мамой переехали сюда из Орегона?

– Все верно, – сказала Лия.

– И теперь живете в Спокане?

– Да, но Шейн хочет, чтобы мы перебрались в Айдахо, когда кончится срок аренды, –