Кабак - Василий Викторович Казаринов

губами в тщетной попытке воспроизвести хоть какой- то близкий к качеству человеческой речи звук, он трясущейся рукой лезет в карман куртки, извлекает оттуда засаленную пачку папирос «Беломор-канал», встряхивает ее - из надорванного края пачки сочится жидкая струйка табака.

Пусто. Курево все вышло. Идиотская улыбка медленно наплывает на его лицо и застывает, слегка покосившись. Складывается впечатление, что изнутри она смазана надежной эпоксидной смолой и потому остается косо висеть на лице, заклеенная, точно рот заложника пластырем, бегущей слева направо лентой текста:

COPYENG IS FORBIDDEN!

и остается на своем месте даже после того, как все та же закадровая рука, перехваченная в запястье широким кожаным напульсником, приподнимает его подбородок, грубо мнет его, оттаскивает в бок, опускается к вороту свитера и резко рвет ткань, обнажая костлявую цыплячью грудь.

Рука делает неуловимое винтообразное движение, напоминающее манипуляционный жест иллюзиониста, достающего из совершенно пустой ладони колоду карт или, скажем, шарик для пинг-понга, и кулак украшается широким лезвием опасной бритвы, от которого в ужасе отскакивает холодный голубой блик.

Бритва на мгновение замирает, как бы изготавливаясь к прыжку, потом кидается на белую грудь и чертит ее - крест-накрест.

Наконец до него доходит. Он принимается жалко, затравленно хныкать; повинуясь властному жесту руки, стаскивает с себя куртку, выбирается из растерзанного свитера, производя нелепые какие-то телодвижения - в этот момент он напоминает птицу с перебитыми крыльями, предпринимающую безнадежные попытки оторваться от проклятой и опасной земли и воспарить.

Огромных трудов ему стоит расшнуровать ботинки и отколупнуть их с ног. Извиваясь, он выползает из узких джинсов, и так стоит, совершенно голый, стыдливо уставившись в пол, забрызганный кровью.

Рука в черном напульснике вздергивает подбородок. В его прояснившихся глазах, из которых разом схлынула палевая муть, стоит кристально чистый ужас - он, кажется, догадался, зачем все это: мощные, в два пальца толщиной, крюки в стене, верстак под хирургической простыней, кафель, длинный черный шланг и водосток в углу, а все, что было потом - хруст переламываемых костей, резкий удар бритвы, отсекающей ухо, проникновение чьих-то пальцев в глазницу и палачески медленное движение ланцета, вскрывающего брюшную полость, - его уже не волновало, потому что именно в этот короткий момент прозрения он вдруг постиг эту жизнь до самого дна, он понял свое великое предназначение, и, будь в нем силы, он воздел бы руки к сырому бетонному потолку, и с чувством, не доступным никому из лицедеев со времен Эсхила, провозгласил бы бессмертное: - Ах, какой актер умирает во мне!

Автор поморщился и ткнул пальцем в кнопку Pause на пульте. Глядя в серое, слегка подрагивающее поле экрана, он сосредоточенно покусывал уголок губы.

Все неплохо, размышлял он, хотя свет в самом деле можно было поставить иначе, слегка притенить обстановку, притушить интерьер - пусть он прочитывался бы невнятно, окрашенный лиловыми, типично предсумеречными тонами, - и акцентировать персонаж, подать его ярче, но без режущей глаз отчетливости, слегка смягчая, микшируя по контуру и придавая чертам налет акварельности - все это дело техники, а техника позволяет все.

Впрочем, возражал он сам себе, отхлебывая остывший кофе, такого роды изыски могли сообщить материалу некоторую искусственность, впечатление поставленности, сыгранности, а это плохо.

Нет-нет, пусть все остается как есть, без художественных выкрутас и сомнительных эффектов - ценность материала находится в прямой зависимости от его обнаженности, безыскусности и намека на чисто профессиональные решения.

А парень хорош, отметил он про себя, в самом деле актер, и особенно хорош в финале. Где его люди добыли этого наркомана, он не знал, скорее всего вынули в бессознательном состоянии из какого-нибудь грязного, насквозь прокуренного притона.

- А ведь хорош... - повторил он вслух и усмехнулся: - Вот уж воистину весь мир театр.

Он не питал слабости к крылатым выражения. Больше того, считал признаком откровенно дурного тона патологическую склонность интеллектуалов к цитациям, находя в этом признак слабоумия, да-да, слабо-умия, неспособности мыслить самостоятельно, свободно и раскованно. И что им остается? Остается рыскать по книгам и вытаскивать из них подпорки для своих рыхлых, рахитичных, на жиденьком фундаменте, интеллектуальных построений.

- Все гениальное просто... Краткость - сестра таланта...

Его взгляд скользнул по книжной полке и уперся в мощный корешок «Улисса».

- Мистер Джойс, согласно нашим представлениям, вы немыслимо бесталанны, - он повел взгляд вверх, выискивая очередную жертву, и нашел. - А вы, мсье Пруст, просто-таки бездарны, - он мягко улыбнулся. - И тем не менее: весь мир - театр.

Он не искал в знаменитой сентенции привычные метафорические смыслы. Он был просто твердо убежден в истинности второго элемента канонической формулы: «...А люди в нем - актеры».

Всякий человек по природе своей актер - гениальный, неподражаемый, единичный, не лицедей, но именно актер, способный раз в жизни шедеврально исполнить роль.

Вопрос только в том, что это за роль. Вопрос только в том, чтобы дать возможность ее сыграть.

- Я ведь даю вам шанс, придурки... - сказал он, обращаясь к темному окну, за которым едва слышно звучали голоса погружающегося в ночь города.

Он поднялся из уютного кресла, пересек комнату, обставленную скромно, но со вкусом, уселся за рабочий стол, извлек из ящика маленькую, в формате покет-бука, книгу, обложку которой украшала обнаженная девушка. Судя по затрепанности переплета, книга не простаивала без дела - ее читали и читали активно.

В самом деле, он частенько возвращался к этому популярному роману, читал, перечитывал, внимательно всматриваясь в персонажи, вслушиваясь в их голоса и особенно же принюхиваясь к творческим опытам главного героя, и чем глубже он проникал в подкожные ткани персонажа, тем отчетливей и тверже звучал в нем протест, адресованный автору, оплошно предпославшему книге подзаголовок «История одного убийцы».

Вот и теперь, разглядывая трогательные, удивительно теплые, живые формы девушки, запечатленной художником на фоне девственной лесной зелени - из этой зелени как будто вырастающей и распускающейся, и впитывающей в себя ее девственность, ее животворный кислород, - он болезненно морщился, мелко-мелко моргал, словно глаз его слезился, впитывая едкие, щелочные пары, сочащиеся из подзаголовка.

- Какой убийца, при чем тут убийца... - полемизировал он с обложкой. - Он гений, и этим все сказано. Забирая у человека жизнь, он возвращает человечеству ее квинтэссенцию в виде запаха...

С минуту он сидел в задумчивости, поглощенный своими мыслями, потом тихо добавил:

- Но я ведь тоже возвращаю. Возвращаю. Возвращаю.

Он дотянулся до книжной полки, на которой стояла бутылка «Бифитера», налил немного в большой, на тяжелой толстой подошве, стакан,