Кабак - Василий Викторович Казаринов

И тут так и замер с поднятым стаканом.

Немного разбавленного джина на сон грядущий - это уже давно вошло в привычку. Вечером он обычно усаживался за рабочий стол, и, понемногу прихлебывая, подводил итоги прожитого дня.

- Постой-постой, - задумчиво протянул он, медленно опуская стакан.

Со стороны он сейчас напоминал человека, неожиданно нащупавшего какую-то очень важную мысль.

Еще минуту назад ему нечеловечески хотелось спать - ночь он провел, что называется, в походных условиях, перекемарил кое-как в машине и даже поругивал себя за блажь: черт же дернул предпринять этот загородный вояж... Он не имел никаких конкретных намерений, пускаясь на ночь глядя неизвестно куда, его вел вперед какой-то чуткий инстинкт, которому он привык доверять.

Сон как рукой сняло.

- Так-так-так-так-так... - вытянув губы, смаковал он растянутое гармошкой междометие. - Крики под мостом?

Смутное предчувствие, тронувшее его сутки назад на дороге, тронувшее, заставившее забеспокоиться, но тут же отлетевшее, так и не оформившись в более или менее стройную мысль, теперь начинало приобретать вполне отчетливые очертания.

Он встал из-за стола и направился к стеллажу, полки которого были плотно заставлены кассетами.

Выбрав нужную, он сунул ее в кассетоприемник и уселся в кресло.

Часа через два, когда кассета подошла к концу, он некоторое время сидел, запрокинув голову и глядя в потолок, потом резко, пружинисто вскочил, прошел на кухню, сварил крепкий кофе, вернулся на место и отмотал кассету назад - совсем чуть-чуть.

На экране возникло зеркало, в котором стояло неясное, размытое отражение какого-то человека с яркой повязкой на руке.

- Черт, а ведь похоже... - медленно произнес он. - Все так похоже... - он встал, подошел к окну, отстранил занавеску и посмотрел на искрящийся огнями город. - Все настолько же глупо, бездарно, смутно. Настолько же пошло и бесцельно. Настолько же неустойчиво и раскачано... Тьфу, твою мать! - отправил он в сторону огней воздушный плевок. - И те же плакаты предвыборные на стенах.

Он вернулся в кресло и бросил взгляд на остановленный командой «Пауза» кадр.

- Но предположим, - подавшись вперед, обратился он к человеку в зеркале, - предположим, что ты вышагнешь оттуда. Да-да, из своего зазеркалья. Вышагнешь и объявишься - тут.

На столике у кресла лежала кассета, которую он просматривал перед этим.

Он взял ее, взвесил в руке, подумал. И вложил в фирменный пластиковый футляр из-под того фильма, который только что крутился в экране.

- Вот так! - сказал он. - И все будет очень логично. Нет, это просто гениально. И далеко не плод просто фантазии, - он покосился на экран. - А ведь ты в самом деле вышагнешь. Может, уже нынешним летом. Может, чуть позже... Но придешь сюда, придешь, никуда не денешься. И тогда вся эта шваль... Все эти бляди и гомики, бродяги и алкаши, высоколобые умники и коммуняки, наркоманы и юмористы из кабаков - все, все получат именно то, чего они заслуживают.

Взгляд его упал на футляр.

- М-да... - с оттенком сомнения в голосе протянул он. - Однако как быть с евреями?

К евреям автор относился вполне цивилизованно, то есть с уважением к их талантливости, практической сметке, энергичности и умению делать деньги.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

- Ничем не могу помочь, господа... - и сокрушенно развел руки в стороны. - К сожалению, ничем. Такова историческая, да и чисто художественная правда.

2

 Ты кто? Бабочка ночная? Жалкая, серенькая - притихла в тоске по оглушительному солнечному свету: ах, взлететь бы к нему! Повернись, душа моя, дай тебя рассмотреть хорошенько: да-да, ты определенно ночная бабочка, и, скорее всего, из семейства волнянок - Lymantria monacha! - бедная ты бедная, у тебя на роду написано сидеть в темном паутинном углу, вдали от света.

Выходи же оттуда, порхни, пойди дозором над нашим отцветшем полем, смотри: посерело оно, пожухло, осквернено серым сигаретным пеплом, салфеточным мусором и черными коньячными подпалинами на крахмальной скатерти, да сальной дактилоскопией: жареные куриные ноги

были на горячее, сочные окорочка от «Союзконтракта»... Ты выглядишь усталой. Который тебе, L.M., кстати, год? Тридцать третий, говоришь? Ну-ну, выглядишь ты значительно моложе... Ну что ж ты на меня все смотришь-то!

Никак не можешь взять в толк, отчего так сосредоточенно начинался наш товарищеский ужин и так развязно заканчивается? Дико, да? А помнишь: приходили гости - лица каменные, в них ничего, кроме чугунной сосредоточенности с легкой, едва внятной прожилкой виноватости, и молча зашагивали в дом, бестолково пихались в прихожей, обнимались сдержанно, успокаивающе похлопывали друг дружку при этом по спине и не расцеловывались, а просто - щекой к щеке, три раза. И далее к столу следовали без вскриков и повизгиваний, стульями не гремели, а отрешенно стояли по углам, покашливая - кто в кулак, а кто в плечо.

А как же, милая, иначе? Слышишь, остановлен ход настенных часов в старомодном деревянном пенале? И в большое зеркало кто-то плеснул траурно-черную вуаль - да, L.M., за таким столом, где все поначалу сверкает - скатерть накрахмалена, и серебро приборов надраено - пьют, не чокаясь, много пьют, горько и мужественно, распаляя жажду торжественными тостами. Поминки...

- Панин, Панин... Пусть тебе земля будет пухом.

Ты, бабочка, хочешь у меня спросить, кто такой этот Панин? Он был невероятной душевной красоты человек. В последнее время он нигде, насколько я знаю, не служил. Пару лет после окончания университета он отбарабанил в средней школе, занимаясь совершенно безнадежным делом, то есть преподавал детям литературу в установленном объеме школьного курса, потом некоторое время перебивался в каком-то гибридного свойства журнальчике, полу- тонком, полу-толстом, полу-таком, полу-сяком, полу-за- красных, полу-за-белых, года четыре назад этот совершенно никакой, импотентный журнальчик благополучно пошел ко дну вместе с плоским, пустым и бессмысленным канцелярским столом, окошком, на котором осела пыль десятилетий, вместе с натужными посиделками на 23 февраля и 8 марта. Туда же, на грунт, плавно, не трепыхаясь, опускался вялый, кисельно-текущий роман с внештатной критикессой, женщиной лет сорока, очень даже хорошо сохранившейся (что для профессии критика весьма странно), имевшей кооперативную квартиру в Ясенево и предпочитавшей нижнее белье исключительно черного цвета - меня бы эта деталь несколько раздражала, впрочем, о вкусах не спорят, тем более литературных. Туда же погрузилась черная лестница, чахоточная - вследствие невыносимо интенсивного курения сотрудников, и банка из-под зеленого горошка, заменявшая пепельницу, и глубокомысленно выряженная, но пустопорожняя писанина,