Громовы Лозы - Райна Фотева

Потолки казались ниже, чем раньше, окна меньше, полы дощатые и грязные. Под двумя окнами скамья и обеденный стол, покрытый клеенкой, кажется, той же, что в детстве. Старый буфет с мутными стеклами в одном углу, крючки для одежды, занавешенные темно-зеленым полотном, в другом. Кухня, которая в детстве была просторной, сейчас как будто сжималась вокруг Павла, и он ощущал давление отовсюду. Шторой отделялся проход в маленькую комнату, где всегда спал дед. Печь из кухни одной стеной граничила с этой спальней, поэтому там тоже было тепло. Паша поднял вверх рычажок на круглом выключателе, чтобы включить свет и здесь. Лампочка, потрескивая, замигала, словно не верила, что кто-то снова её вызывает на работу, и зажглась тусклым светом. Металлическая кровать с пружинистым дном стояла всё там же. Паша точно знал, как высоко можно подпрыгнуть, если плюхнуться на неё с разбега, и с такой же уверенностью мог утверждать, что матрас, лежащий сверху на этом пружинистом дне, высокий и жесткий. Если закрыть глаза можно было услышать, как кричит его дед с кухни, чтобы дети перестали баловаться и скакать на постели, потому что кровать — святое место. «Святое место», — повторил Паша вслух, отворачиваясь и рассматривая остальные предметы обстановки: комод и две старые черно-белые фотографии родителей дедушки, письменный стол между окнами, покрытый грязно-белой клеенкой, платяной шкаф и кипятильник, висящий на гвозде за дверью, которая никогда не закрывалась из-за перекоса стен.

Постояв ещё пару минут, Павел прошёл к умывальнику и проверил, есть ли вода, — и она — о, чудо! — потекла из крана в металлическую раковину, а потом заколотила по ведру внизу, стекая через поржавевшие дырочки, вырезанные в форме цветка. Открыв маленькую деревянную дверцу умывальника, Паша увидел внутри пустое грязное ведро, принимающее отработанную воду.

Спустя двадцать минут и несколько очень мокрых ходок к машине, Павел занёс в дом всё, что привёз с собой: несколько вещевых сумок, большой чемодан, пакеты с продуктами, компьютерную сумку и картонную коробку с разной домашней утварью и бытовой химией. Сестра предупредила, что в доме есть электричество и вода, они даже попросили соседа поставить новый газовый баллон и протопить печь к приезду Паши. Несмотря на то, что уже много лет никто не приезжал в этот дом, — действительно очень много лет, — о нём не переставали заботиться, пусть и в полуспящем режиме, но дом поддерживали.

Дождь продолжал колотить по карнизам, когда Паша наконец улегся в постель на бельё, которое привез сам. После выключения света дом затих, как будто ничего вокруг не существовало. Работающая лампочка издавала легкое жужжание, а в темноте ночи не осталось и этого звука. Тишина оглушала. Лёжа в кровати посреди этой пустыни из воспоминаний и совершенно осиротевшей реальности, Паша лишь моргал и пытался почувствовать хоть что-нибудь: боль или утрату, ощущение, что наконец вернулся домой или что совершил ошибку, уехав из города, или что-то еще. Должно же было быть хоть что-то? Но среди этой тишины, темноты и запахов прошлой жизни он был совсем один.

Переведя взгляд на окна, Паша вдруг увидел, как зажегся свет в доме рядом. Там раньше жили Громовы: тётя Валя, дядя Вова и их внуки Дима и Катя, с которыми он дружил. Интересно, жив ли ещё хоть кто-нибудь из его детства? Все эти детские связи и дружба, как те дюны вдоль дороги в деревню, давно заросли. Всё изменилось так, что не найти и частички знакомого. «Завтра всё посмотрю и узнаю», — подумал Паша до того, как заснул.

3

На завтра всё, что он смог посмотреть, — это остальную часть дома изнутри. Дождь не переставал до самой пятницы следующей недели, еще девять дней, не давая возможности выйти за границы участка. А поскольку Паша продолжал работать: с раннего утра и до пяти вечера он просто не отрывал головы от ноутбука, прерываясь лишь на короткие перекуры, которые он проводил, сидя на высоком дверном пороге и глядя в собственный телефон. Окружающее пространство его сейчас как будто не интересовало. Он пару раз оглянулся по сторонам, но вокруг всё было серо-черным, мокрым и холодным. Однажды дождь должен будет прекратиться, и вот тогда он обойдёт владения и всё осмотрит по-хорошему. Пока же единственное, что его интересовало снаружи, это небольшое прямоугольное строение у заднего входа, куда он захаживал исключительно при необходимости.

Внутри же дома и при свете дня всё оказалось не так печально. Вторая комната, где он спал в детстве, выглядела не хуже, чем раньше, но воздух в ней был совсем затхлый, нужно проветривать, для чего Паша решил ждать тепла. Баня в дальнем конце участка требовала внимания, топить её было нельзя, поэтому Паша мылся в раковине. После рабочего дня он занимался обустройством быта: чистил и оттирал, раскладывал вещи в шкафу, перемывал посуду и снова и снова выливал полное ведро помоев в отхожее место за домом, как в его детстве делал дед, только теперь и там росли какие-то кусты, судя по торчащим из черной земли веткам.

Вечером на второй день ему позвонила мама. Она долго рассказывала, как они с отцом меняли обивку на диване в гостиной дачного дома, и про свою работу, а потом вдруг спросила, передал ли он показания счётчиков по квартире.

— Мам, я забыл, прости, — с сожалением ответил Павел, уже понимая, что больше не сможет скрывать от родителей свой отъезд.

— Значит, надо прямо сейчас подать данные, мы ещё успеваем.

— Я не смогу, меня нет в городе сейчас.

Мама замолчала на пару секунд, а потом продолжила:

— Ну как приедешь. Ты же скоро вернёшься? Далеко уехал-то?

— Мам, я в Лозах и пока не знаю, когда вернусь, — сказал он, рассматривая узор на алюминиевой вилке, которую держал в руке.

— Где? — Паша точно знал, что мама просто не верит своим ушам, поэтому и переспрашивает. — В каких Лозах? В наших Лозах?

— Да, мам, в наших.

Бомба сейчас взорвётся, маме нужно лишь пару секунд, чтобы осознать происходящее. Она не любила эту деревню: ни раньше, когда всё было цветным, ни после, когда стало черно-белым. Это всегда было из-за дедушки, Паша знал. Тот как будто недолюбливал свою невестку за что-то, словно считал, что если её не принимать, то сын найдёт себе другую. Даже при том, что у них уже был ребёнок. Даже спустя много лет. И мама жила со всем этим годами, пока не появилась объективная причина не ездить и