Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

– Отчего же не выпить? Коли нальешь – так и выпью…

У воды почти всегда было людно, особенно в теплые дни: одни уходили, другие являлись на смену, и коловращенье людей у реки продолжалось до позднего вечера. Утром, еще в темноте, рыбаки занимали удобные выходы и песчаные пляжи; ближе к обеду проснувшиеся бомжи начинали обшаривать берег в поисках стеклотары; в конце дня к реке подходили рабочие ближних заводов, телеграфного и электромоторного, чтоб распить после смены бутылочку да потрепаться с друзьями за жизнь. Потом, ближе к ночи, к реке забредали влюбленные пары: женский смех, шепот, шорохи раздавались тогда в чащобе прибрежного ивняка. Чуть не круглые сутки река принимала гостей: на ее берегах всегда кто-то ел или спал, обнимался с подругой или караулил поклевку, палил костерок или просто смотрел на текущую воду.

Самыми шумными и веселыми изо всех, кого я встречал у реки, были парильщики. Городские старинные бани – судя по кладке, им могло быть лет двести – располагались в сотне метров от пляжа. Время от времени человек шесть распаренных мужиков выбегали из банных дверей и спешили к реке, чтоб упасть в посвежевшую к осени воду. От розовых лысин и плеч валил пар, и радостный гвалт оглашал речной берег. «Как бы это и мне постегаться веничком?» – думал я, с завистью глядя на древнее здание бани, на его занесенные паром оконца. Аж все тело мое начинало зудеть от желанья попариться. Но билет стоил сотню: откуда мне, нищему, было взять столько денег?

Помог неожиданный случай. Как-то в солнечный и почти жаркий полдень – хоть стоял уже самый конец сентября – я решил искупаться. Разделся и подошел к воде в то же самое время, когда к реке выбежали парильщики. На небольшом пляжике сразу сделалось тесно и шумно. Раскрасневшиеся мужики резвились и брызгались, словно малые дети. И я вдруг подумал: «А отчего бы и мне не вернуться сейчас вместе с ними в парилку? У человека в трусах ведь билета не спросишь – да и кто там нас будет считать?»

Кассирша, действительно, на меня даже не посмотрела – а уж в мыльном-то зале, скинув трусы, я и вовсе сделался неотличим от других мужиков. Оказывается, чтобы замаскироваться, всего-то лишь надо было раздеться.

XLV

Тому, что я был худым, как скелет, никто особенно не удивился: не всем же быть толстяками.

Зато я удивился порядкам, царившим в той бане. Все здесь подчинялись особому, бог весть когда заведенному ритуалу. В парилку заходили партиями человек по десять-двенадцать и запирали дверь на засов. Отпарятся, выйдут, проветрят-помоют парную – и только потом совершается новый заход.

Внутри парной тоже делали все по команде: и забирались на полок, и начинали там парить друг друга, и все разом потом выходили наружу. Поначалу мне это казалось смешным – что за армейские правила для свободных и голых людей? – но потом я настолько проникся разумною строгостью здешних порядков, что и сам стал покрикивать на нарушителей дисциплины: ты куда, мол, полез без команды?

Меня сразу приняли здесь за своего: то ли из-за седой бороды, то ли из-за того, что я мог выдержать пар любой силы.

– Эй, борода! – кричали мне, бывало. – Ну ты как, идешь с нашей партией? Местечко тебе как раз есть: восьмой номер, сразу за печкой.

Я хорошо терпел пар, скорее всего, потому что моя болезнь понижала чувствительность кожи. Меня, наверное, можно было и в печь посадить на лопате, как это делала Баба-Яга со своими гостями.

– Ты, никак, из железа? – хрипел мой напарник. – Ничем тебя не проймешь: заколдован ты, что ли?

– Ага, заколдован, – смеялся я, беря веник. – Ну что, начинаем?

– Давай!

И я начинал парить задыхавшегося напарника, который ничком распластался по доскам полка…

Самым эффектным моментом во всем банном цикле был тот, когда поддавали «на выход». Помыв-протерев парную, отворяли и раскаленную дверцу печи, и входную парильную дверь – и тот, кто делал пар, громко кричал:

– Па-абереги-ись!

Набрав полшайки горячей воды, он с силой зашвыривал воду в малиновый сумрак печи – и падал на четвереньки, чтоб не попасть под чудовищный, с гулом пронесшийся над головой выхлоп пара! Тогда содрогалась вся печь – аж звенела, откинувшись к стенке, железная дверца, – а гулкая мыльная зала вся наполнялась клубами тумана…

– Нет, ты видел? – восхищенно кричал мой напарник Серега. – Чуть стекла не вышибло – так садануло!

Торопясь, один за другим все ныряли в дверной невысокий проем. Туго шаркал засов, отделяя всю нашу голую дюжину не только от мыльного зала – но словно еще и от собственных жизней и судеб, оставшихся где-то снаружи. В эти минуты мы жили одним настоящим, и нам было важно одно: как сумеет Аркадий управиться с печкой и паром?

И Аркадий старался – танцуя как будто шаманский магический танец. Он то заглядывал в раскаленное жерло, то, подняв руки, ощупывал пар над полком, а затем, набрав четверть шайки, бросал воду в печь. Там раздавался хлопок, камни глухо урчали, и нас, кто сидели по лавкам, тогда обжимало волною горячего пара…

Удивительно, до чего обострялось мое восприятие – как подробно, отчетливо видел я все, на что падал мой взгляд. И подсохшие, как бы ворсистые, доски полка, и мокрый каменный пол в пятнах лаковых листьев, и помятую шайку с качавшимся диском воды, и железную дверцу печи, что со стоном ходила на петлях – это все видел я с совершенно особой прощальною резкостью. Наверное, я хотел насмотреться на то, что останется в мире, когда в нем не будет меня.

Аркадий командовал:

– Ну, пошли!

Как встают из окопа в атаку, так и мы, приподняв головы над полком, медлили, прежде чем сунуться в пекло. Но потом, как-то разом с решимостью смертников лезли наверх, чтоб упасть на горячие доски. Словно пули и вправду свистели над нами – так мы прижимались к полку, так боялись поднять свои головы и вдохнуть обжигавшего пара.

Что заставляло нас лезть в это адское пекло и крутиться под веником на раскаленном полке? Ведь никто нас силком не толкал – наоборот, люди даже платили, чтоб здесь оказаться – зачем же мы так торопились, еще на земле и при жизни, познакомиться с муками ада? Ведь, наверное, только в аду тело может