Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

кухонной выварки. Дорога, взобравшись на пойменный склон, привела в дачный поселок: до горизонта тянулись ряды аккуратных игрушечных домиков. Здесь было так же безлюдно, как и на речном берегу.

Забежав во двор ближней дачи, я толкнул дверь, она распахнулась, и я ворвался внутрь домика. Дощатые стены, казалось, вот-вот рассыпятся от моего топота, хриплой одышки и кашля.

На столе я увидел записку. «Господа бомжи! – было крупно написано в ней. – Все, что можно было украсть, давно украдено. Пожалуйста, соблюдайте порядок и чистоту. Осторожнее с печкой! Заранее благодарны. Хозяева».

Я засмеялся – хоть зубы мои выбивали чечетку. Вот уж не думал, что кто-нибудь мне напишет письмо, да еще столь церемонное. «Ай да хозяева! Только что же вы не написали, где у вас спички?»

Спички обнаружились на подоконнике. Там же стояла и недопитая бутылка «Столичной», которую я, не раздумывая, перелил себе в горло.

В маленькой печке-буржуйке была заготовлена даже растопка: оставалось поднести спичку. А рядом лежала и стопка поленьев – так что уже через пару минут в печурке гудел и метался огонь.

Я разделся, развесил одежду на стульях и на печной, уже теплой, трубе. На себя, голого, было страшно смотреть: не человек, а какой-то анатомический препарат, состоящий из кожи, костей да седой бороды.

– Да, ожирение мне не грозит, – бормотал я, хмельной и голый, сидя на корточках возле гудящей печи. – А помнишь, как огорчался когда-то из-за лишнего веса?

Я думал о том, как играет судьба человеком: вот только что я тонул в зимней реке и почти неминуемо должен был пойти на корм ракам – теперь же, спустя четверть часа, я сидел возле жаркой печи и совсем не хотел умирать.

– Где ж ты, подруга? – с хмельною развязностью я окликнул свою постоянную спутницу, смерть.

Но впервые за долгое время я не ощущал, чтобы кто-то стоял за моею спиной. Вот разве там, за окном, за дощатыми стенками дачи, где все сильней задувал зимний ветер – там будто кто-то ходил и скреб по стеклу голой веткой.

– Накося выкуси! – показал я в окно свой трясущийся кукиш.

XLIX

Я бы, может, и целую зиму прожил в этом домике. Все здесь умиляло: и занавески на окнах, и низкий топчанчик, на котором я мог поместиться, лишь подогнув ноги, и разномастные чашки, из которых я пил кипяток.

Большой и нескладный, я напоминал сам себе медведя, оказавшегося в сказочном теремке, – и очень боялся здесь что-нибудь повредить. Уж так не хотелось обидеть хозяев этой кукольной дачи, которые, видимо, столько сил положили, чтоб выстроить здесь свой игрушечный мир, и которых я представлял в виде пары приветливых пенсионеров, этаких старосветских помещиков на современный манер. Он, скорее всего, отставной инженер, человек рукодельный и добрый, она – пожилая учительница, обожавшая чистоту и порядок. С ними я б с удовольствием выпил чайку, поговорил бы о том о сем – у нас наверняка обнаружились бы общие интересы.

Но вместо двух милых интеллигентных людей судьба приготовила мне иное: встречу с отрядом ОМОНа. Вот уж думать не думал, что я окажусь еще и объектом охоты – и мне, словно дикому зверю, придется бежать от облавы и путать следы.

В том дачном поселке, где я оказался, обитали в немалом количестве и другие бродяги, находившие здесь кров и пищу. И, конечно, не все вели себя так аккуратно, как я: случалось, и мебель ломали, чтоб сжечь ее в печке, и вскрывали погреба с овощными запасами, и выносили с дач все, что можно было продать или обменять на самогон. По сути, зимой населенье поселка менялось: хозяева уезжали в свои городские квартиры, а на их место со свалок, с окраин, с городских чердаков и подвалов, с кладбищенских папертей и заброшенных строек собирался отпетый, отверженный, грязный народ – и до весны занимал пустовавшие дачи.

Но это был все же народ, это были живые несчастные люди. И вместо того, чтобы, как на врагов человечества, насылать на них взвод ОМОНа с дубинками и разъяренными псами, не лучше ли было построить ночлежки да наладить раздачу бесплатного супа на улицах города?

Та позорная спецоперация началась глухой ночью. Я дремал на топчанчике, возле печи. Вдруг сквозь путаный сон я услышал далекие крики, стрельбу – как потом оказалось, то были ракетницы – и урчанье моторов. Словно там, у шоссе, гремел бой, и тревожные звуки сражения все приближались.

Я подскочил к окошку, но ничего там не увидел, кроме сиявшей луны и искристого снега. Внутренний голос скомандовал мне: «Собирайся!» Какое-то волчье, звериное чувство опасности оживало в душе, и оно, это древнее чувство, руководило моими поступками.

Рассовав по карманам пуховика нехитрый свой скарб – нож, спички, соль – я все же успел напоследок поставить и стол, и топчан на их прежние места, так, как стояли они до меня. Шум моторов и крики раздавались все ближе. Ясно светила луна – да еще время от времени в черное небо взлетала осветительная ракета. Тени домов и деревьев тогда становились двойными: сначала они сокращались, а потом вновь росли – по мере того как по небу спускался сияющий шар.

Выскочив на мороз, я постарался держаться в тени, не выходя на сверкавшие инеем двор и дорогу. Моторы урчали совсем уже близко, в двух-трех домах от меня. Неприятней всего было то, что послышался лай: хриплый, сдавленный, словно собак душили. «Это они с поводков рвутся, а их пока не пускают, – догадался я. – Но скоро, видимо, спустят…»

Во мне оживало то, что, должно быть, наполняет и душу зверя, которого травят. Одновременно хотелось бежать и сражаться; все чувства – чутье, слух и зрение – так обострялись, что я мог различить, например, сколько звездочек на погонах переднего милиционера, шагавшего с черной хрипящей овчаркой на поводке. Это был лейтенант, и он недавно, как видно, выпивал-закусывал: я чувствовал запахи водки и чеснока.

«От людей-то уйти я смогу, – думал я, отступая за дачу. – А вот как быть с собаками? Ведь порвут – в лоскуты…» Такого конца не хотелось: обидно было бы после всех смертей, что мне угрожали, быть разорванным псами.

«Воронок» притормозил у соседнего домика. Мне было видно, как два дюжих парня выволокли из дверей скулящего мужичка, швырнули на снег у машины и стали пинать. Один из ментов возмущенно кричал:

– Ты, гад, будешь