Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

А все дело, видимо, в том, что за этими муками нам словно брезжила некая райская даль – но к ней нельзя было выйти иначе, как только пройдя через адское пекло парной…

XLVI

Но и рыбалки, и мои посещения бани были лишь передышками в жизни, которая делалась все тяжелее. Мила таяла на глазах, и не надо было быть доктором, чтобы понять, что она умирает.

Конечно, я знал, что СПИД в сочетании с туберкулезом прогрессирует быстро, но не думал, что все происходит настолько стремительно. Казалось, внутри Милы горит костер, и на его пламени она чахнет день ото дня. Позвонки, ключицы и ребра выступали так, что могли вот-вот прорвать истонченную кожу. Лицо Милы стало из смуглого восковым, и через кожу ввалившихся щек уже проступали зубы.

Говорила она теперь задыхаясь, словно куда-то спеша, и даже короткие фразы ей давались с трудом. Термометра у нас не было, но и на ощупь я чувствовал, как Милу по вечерам лихорадит: дыханье ее становилось горячим, а губы сухими. Тяжелее всего для меня было то, что Мила, несмотря на все нараставшую слабость, почти ежечасно хотела заняться любовью: тормоза окончательно, видно, сорвало в несчастной ее голове.

А разве я мог отозваться на ее откровенные просьбы, когда видел, во что превратилось ее отощавшее тело, и знал, что дни Милы уже сочтены?! Она обижалась и плакала или ругала меня на чем свет стоит.

– Ты такая же сволочь, как и все остальные! – задыхаясь, грозила она пожелтевшим своим кулачком. – Вы все, мужики, эгоисты… Как хочется вам – тогда вынь да положь… А как хочется мне – так ты на рыбалку уходишь…

Я, действительно, норовил отлучиться из дома, потому что терпеть все капризы и прихоти Милы не мог. А уйти совсем тоже было нельзя: как я мог бросить эту девчонку, пока в ней еще теплилась жизнь? Вот и получалось, что я, как ни жалел ее, все-таки ждал ее смерти как избавления. Не будь я врачом, я бы, может быть, счел такое отношение к умирающей низким, циничным; но жизнь доктора приучила к тому, чтобы видеть все, как оно есть, и не слишком стыдиться себя самого.

Незадолго до смерти Милу успела навестить ее тетка – действительно гнусная жирная баба. Вошла она, не постучавшись, не поздоровавшись, и хозяйски-придирчиво оглядела квартиру.

– Ишь ты, прибралась в кои-то веки, – усмехнулась она. – А сама-то ты думаешь убираться отсюда? Ты, Милка, или уж помирай, или куда-нибудь сваливай – мне эта квартира нужна.

– Пошла вон! – слабым голосом проговорила Мила.

Та брылястая баба только расхохоталась.

– А это еще что за хрен? – уставилась она на меня, словно только заметив. – Жених, что ли? Ты, Милка, смотри, кобелей не приваживай – потом их отсюда не вытуришь…

Я медленно встал – голый, какой и лежал с Милой под одеялом, – и враз побледневшая тетка отпрыгнула к двери.

– Я тебя умоляю: прибей эту стерву, – прохрипела, закашлявшись, Мила. – Видеть ее не могу…

Я двинулся к тетке, глядя прямо в ее оловянные злые глаза. Та, как-то странно захрюкав, исчезла.

– Хороши у тебя родственнички, нечего сказать, – обернулся я к Миле.

– Да ну ее к лешему, – проговорила она едва слышно. – Я ведь им тоже много крови попортила…

Мила сделалась тихой, серьезной.

– Скажи мне: я скоро умру? – спросила она и сама же ответила: – Да, наверное, скоро: иначе бы тетка ко мне не пришла… Она же сюда, как стервятник на падаль…

– Не говори глупостей. – Я погладил ее по лысеющей голове. – Ты, конечно, простыла, у тебя воспаление легких, но это пройдет.

– Правда-правда? – Она взяла меня за руку и посмотрела серьезно и недоверчиво, как смотрит ребенок на пошутившего взрослого.

– Ну, конечно же, правда. – Я изо всех сил старался держаться.

– И ты меня вылечишь?

– Вылечу, – твердо ответил я ей.

XLVII

Как она умирала, я, слава Богу, не видел.

Утро я, как обычно, провел на реке. Стоял самый конец октября, было холодно, задувал низовой сильный ветер, временами шел дождь – в такую собачью погоду даже ерши не клевали. Я возвращался с пустыми руками, продрогший до самых костей. Мечта была только одна: поскорее добраться до дома, набрать ванну горячей воды, отогреться в ней, а потом выпить чаю. «Хорошо, если Мила заснула, – думал я, поднимаясь по скользкой тропе. – Тогда можно будет и мне отдохнуть».

Но, еще раздеваясь в прихожей, я ощутил сладковатый и приторный запах, мне очень знакомый. Я поскорей прошел в комнату.

Обнаженное тощее тело лежало ничком на полу в луже крови. То, что Мила уже неживая, было видно и по ее позе, и по парафиновой бледности кожи. Осторожно, чтобы не поскользнуться, я присел на корточки и перевернул Милу на спину. На испачканном кровью лице застыла улыбка. Я обтер ей лицо рукавом, прикрыл еще мягкие веки – и стало похоже, что улыбается спящая.

Осмотрев тело, я не нашел никаких повреждений. Значит, умерла она от легочного кровотечения, умерла быстро, без боли – скорее всего, не успев даже и осознать, что с ней происходит.

Не могу сказать, чтобы я в ту минуту был убит горем: скорее, я испытывал чувство зависти к той, кто уже умерла. Смерть и прежде меня не пугала – то ли я привык к ней, работая доктором, то ли так тяжела была жизнь? – а сейчас, когда я сидел над еще не остывшею Милой, смерть и вовсе казалась мне чем-то простым и желанным.

И еще, помню, было странное чувство, что Мила до сих пор меня слышит. Проницаемость смертной черты и условность той грани, что нас отделяет от мертвых, впервые так ясно представилась мне.

– Тебе-то теперь хорошо, – говорил я, обращаясь к умершей. – А я вот сижу, как дурак, и не знаю, что делать…

Что-то, видно, случилось с моей головой: потому что я стал разговаривать с мертвою Милой.

– Знаешь, Мила, – вздыхал я, усаживаясь на полу, – я ведь так к тебе привязался, что уже и не знаю, как я