Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

во всяком случае, поликлинику они посещали одну и ту же… И напрасно моталась она по детским средним школам – преподавал он в вечерней для взрослых, чтобы иметь возможность лично контролировать лечебный процесс, – а вечером девочка все равно большую часть жизни находилась в больнице… Он перешел в дневную школу только потому, что Машу, обеспеченную стойкой ремиссией, из больницы теперь забрали, днем она училась с приходящими учителями, а вечером ей дома нужен был отец… Одним из приходящих учителей – русского и литературы, и стала теперь для нее милая Евгения Вадимовна, очень быстро превратившаяся в друга семьи «тетю Женю».

Учить тихого, вдумчивого и способного ребенка правилам русского правописания, читать с ним великих авторов – и при этом знать, что учишь его совершенно напрасно, потому что ребенок этот через пять лет все равно умрет, – было испытанием сердца и совести. «По крайней мере, теперь я точно знаю, что и то, и другое у меня есть», – думала иногда Женя, провожаемая после урока домой Игнатом. Он поднимался к ней на седьмой этаж и застревал надолго, философствуя и отдыхая душой, – так что суровая его сестра Ариадна в глухо повязанном белом платке и мышастом платье до щиколоток – встречала ее всегда с каменным выражением своего красивого, но испорченного нарочитой бесстрастностью лица. «Если начать ходить в церковь – то вскоре станешь такой же, как она…» – с содроганием подумала однажды Женя, и самая мысль о церковной службе стала с тех пор ужасна. Игнат сам ходил, но ее не заманивал, раз только вскользь посетовал – мол, жалко, что не бываете, – а вот то, что больную Машу таскал раз в неделю и заставлял выстаивать всю службу, – этого она ему простить не могла. Три года смотрела на это, стиснув зубы, и ей казалось, что если у ребенка и будет рецидив, – так это после какого-нибудь церковного праздника, но Игнат такие предположения обрывал с неожиданной суровостью:

– Рецидив случится, если я ее туда водить перестану.

– Сделаете из нее вторую Ариадну, – пригрозила она однажды своему другу – а он в ответ улыбнулся:

– Никогда! – и достал свой мобильник: – Маша? Я тут у тети Жени, и она думает… Неважно, что она думает, но можно я ей покажу? Сегодняшнее, про кузнечика… Спасибо…

Он значительно взглянул на Женю:

– Она давно вам хотела сказать, но стеснялась… Маша у меня, видите ли, стихи пишет… Боялась вам показывать – думала, вы же специалист, раскритикуете еще…

– Про кузнечика, который сидел в траве? В тринадцать лет уже можно и покончить с ботаникой и зоологией… По крайней мере, в поэзии… – пошутила Женя.

– Да, про кузнечика, именно про него… – странно посмотрел на нее Игнат, доставая из нагрудного кармана маленький блокнотик. – Я сюда записываю те, что она мне разрешает. Вот послушайте:

Оловянный кузнечик на тонкой травинке

знает стороны света и восемь чудес,

и органное эхо случайной тропинки

он доносит легко до ближайших небес.

Уши воском забей, чтоб вовеки не пелось,

не ворочалась в горле слепая вода –

не смеялось, не чудилось и не хотелось

в ниоткуда чужое, в свое никуда.

Постигай тридевятое царство снаружи,

здесь проколоты даты хрустальной иглой;

пустота обнимает, и кружит, и кружит

мотыльком обожженным над теплой золой.

Поднебесные сети, Господние горки;

повтори неуступчиво: кто согрешил?

про слезинку ребенка в вонючей каморке.

Не забудь, крылышкуя, раздавленных жил…

Женя начала слушать стоя, прислонившись бедром к светлому икеевскому комодику, и заранее придала своему лицу умиленное выражение, как всегда это делала, готовясь реагировать на непосредственное детское творчество, но, когда Игнат закончил читать, вдруг обнаружила себя сидящей на скамеечке для ног и полностью забывшей все русские слова. Наконец, она проговорила:

– Но вы же – правили? Редактировали? Ребенок же не мог сам…

– Ни единой запятой я ей не исправил. Но она, видите ли, в церковь ходит… – словно с некоторой даже досадой ответил Игнат.

– И вы хотели бы, чтобы я тоже ходила? – набравшись смелости, ляпнула Женя напрямик. – Скажите, вам нужно, чтобы я туда ходила?

– Это вам нужно, – серьезно посмотрел он ей в глаза.

– А вам? – настаивала она, не отводя взгляда – и он опустил свой:

– Я просто этого очень желал бы… Ведь три года прошло…

Он не договорил, но Женя знала, о чем он: когда пройдет пять лет ремиссии, это будет означать, что Маша, скорей всего, выздоровела. И тогда обет может считать выполненным, а Игната – свободным… Но ведь Маша умрет, не прожив этих пяти лет, – вот в чем все дело, а он об этом не знает и надеется на лучшее… Выходит, она и в этой жизни, как в той, его потеряет?!

И вдруг ее стукнуло: а почему, собственно, Маша умрет? Ведь собственную судьбу она же переломила! От чего умерла Маша? Да она сама ее, можно сказать, по незнанию убила, уведя любимого Рики, чтобы потом заманить к себе Игната! Бедная псина двое суток не проглотила ни куска, глотка воды не сделала и оскорбленно лежала к ней спиной, будто понимала… Да и понимала, конечно. Во всяком случае, лучше той Жени… Весь организм девочки получил тогда сокрушительное потрясение – что-то сорвалось в нем и понеслось вниз, как снежная лавина… А если потрясения удастся избежать, то не будет и последствий?

– Игнат, а вы дочке собаку брать не собираетесь? – чтобы уточнить для себя расписание судьбы, спросила она.

– Вы тоже думаете, что стоит? – улыбнулся он. – А вот Ариадна против. Но я уж договорился, что греха таить. У Славы Воронина – в 11 «А» ведь вы литературу ведете? – у них дома сука беременная, шотландский терьер. И мне уже сугубо забронирован лучший кобель. Только Ариадне ни слова, не то она меня еще до родов съест. А Маша уж и кличку ему придумала…

– Какую? – шепотом спросила Женя, чего-то невероятно боясь.

– Рики… Подходяще, как вы думаете?

Судьба не меняла основных своих вех. Просто идти по ним, оказалось, можно иначе… Значит, два года осталось. Если б он хоть догадывался…

– Три года уже… – Игнат, вероятно, повторил вслух неотступную мысль. – Я иногда позволяю