Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

– Это ничего не значит. Это ничего не значит, – повторял он, сам не видя дороги: это ведь было первым материально видимым доказательством того, что Женя не придумала все, что рассказала…

И что они оба не сошли с ума.

Никто из них не помнил, сколько часов они вдвоем безмолвно, как приговоренные, и бесцельно, как отверженные, ходили по улицам мрачного спального района, не оживляемого даже предчувствием неизбежной весны. Игнат привел Женю домой уже около полуночи – и ему пришлось самому снимать с нее пальто, шляпу и сапоги, потому что она выглядела совершенно безучастной и, войдя в квартиру, стояла в коридоре, прислонившись к стене и даже не пытаясь включить свет.

– Ты должна поесть, – сказал Игнат, не выносивший бездействия. – Я пойду посмотрю, что там у тебя в холодильнике.

– Ничего там нет. Я не покупала. Незачем, – впервые за вечер заговорила Женя деревянным голосом. – Сядь. Теперь ты понимаешь, что что-то обязательно случится?

Он подошел к ней и вновь, как ей всегда нравилось, прижался лбом к ее виску:

– Женя. Есть один способ. Очень простой. Самый простой. Чтобы не проснуться где-нибудь… не там… Нужно просто не спать. И быть не одной. И если… Если что-то начнет вдруг меняться вокруг, – пусть оно переменится и для меня тоже. Я не хочу быть твоим сном. Женя, скажи, ты выйдешь за меня замуж? Завтра? Не молчи. Скажи… Согласна?

Несколько раз она судорожно вздохнула и вдруг беззвучно заплакала – но сквозь слезы мелко закивала головой, не в силах говорить; Игнат обнял ее, и они стали облегченно плакать вдвоем.

Когда они, наконец, вошли в комнату и включили свет, стрелка часов уже перевалила за двенадцать, и они одновременно это увидели:

– Смотри! – торжественно сказал Игнат. – Пока мы там ревели – завтра уже взяло и наступило. Все хорошо. Мы победили. Нет, ты.

– Знаешь, я сейчас подумала: даже если бы я умерла в эту ночь, все равно это было бы не напрасно. Ведь Маша жива, а значит, я выкупила у смерти большого поэта… – про себя добавив «и отвратительного человека», Женя улыбнулась: – Жаль, нет у меня шампанского. Это стоило бы отметить.

Игнат сорвался:

– И не только это! Жди! У меня оно есть – надомник давно еще подарил – я туда и назад! Накрой пока на стол, что ли… Я быстро!

Она не успела удержать его, как хлопнула входная дверь.

Стол, так стол… Женя вдруг вспомнила тот образ своей девической мечты, никогда не реализовавшейся в прошлом: влюбленно глядя друг на друга, двое сидят в полумраке за накрытым хрустящей скатертью столом, пьют золотое вино с пузырьками, и горят две высокие тонкие свечи в серебряных подсвечниках… Самое время реализовать. Серебряных подсвечников в доме не было, но нашлись стеклянные, авторской работы. А вот белая тканая скатерть имелась, и, быстро освободив стол от тетрадей и книг, Женя первым делом постелила ее и любовно разгладила. Свечи оказались только в кухонном ящике – желтые хозяйственные – но и они прекрасно смотрелись в двух переливчатых, как лунный камень, подсвечниках. Тарелки надо достать парадные, с нежным рисунком из фиалок и ландышей… – и она не поняла, почему так отчаянно, как предсмертно, зазвенела вдруг посуда в серванте!

Дрожь прошла по всем стенам дома – и бледная женщина в изумлении смотрела, как разноцветные книги медленно высыпаются из плавно, будто во сне, падающего плашмя стеллажа… Безмолвно закружила вспугнутой птицей горящая люстра – и все это было совершенно невозможно, потому что, в нарушение законов физики, стопка тетрадей подпрыгнула на комоде сама по себе, – и только когда во все поры тела вонзился немыслимый, непереносимо-острый звук на части распадающегося мира, зажав уши, Женя подняла голову – чтобы успеть увидеть и осознать, что потолок падает прямо на нее…

Эпилог

Шум мокрой листвы. Это было первым, что она точно определила, когда сознание однажды просто взяло и включилось, как тусклая лампа. Поначалу очень тусклая – так что Женя просто лежала и слушала, как шумят листья после дождя. Где-то внутри начинало разгораться – и сам собой пришел вывод: раз листва, значит, май. Или июнь, или июль, или август, или сентябрь. Но не октябрь: та листва шумит по-другому, может быть, потому, что листья облетают. Потом донесся резкий юный запах зелени и земли. Так пахнет только совсем молодая весна: это точно май. Прошло два месяца. Два месяца – с чего? С чего настолько хорошего и нужного, что только при попытке вспомнить уже охватывает счастье? Счастье стало расти, как огромный радужный пузырь, – и вдруг лопнуло. Вернее, его накрыло сверху темнотой. Потолок. Обрушился потолок. Значит, она в больнице. И давно – если тогда был март, а сейчас май. Достали из-под обломков, и все очень серьезно, раз только теперь сознание возвращается. Больница – или? Или что?

Женя очень медленно открыла глаза, и увидела кремовое небо в окне прямо перед собой, а над головой – высокий в трещинках потолок. Стены бледно-зеленые до половины, выше – оштукатурены. Больница. Стало быть, совсем плохо… Спокойно, подумать… Сломан позвоночник, и парализовало – хуже ничего не может быть… Почему? А если раздробило руки-ноги, и все отрезали? Голова, по крайней мере, цела, раз думает, слышит и видит… Вот и будет – одна голова, как у профессора Доуэля… Аккуратно, попробовать, где руки… Пальцы… шевелятся! На месте! Руки вытянуты вдоль тела. От плеча до кисти двигаются. Очень хорошо. Если позвоночник – то в нижней части, а значит – ноги и… все прочее… Под себя ходить до смерти и даже не знать, когда это происходит… Только по запаху… Ну, смелее! Большие пальцы ног… Есть?! Ноги – обе? Ничего не отрезали и – шевелятся?! Не инвалид? Впрочем, внутри же неизвестно что осталось… Сердце, по крайней мере, стучит, и легкие дышат. Почки? Этого не проверить… Ожоги? Сильных болей нигде нет – это бы болело, хотя кто знает, столько времени… А лицо? Лицо изуродовано или нет? Как проверить? Только рукой… Осторожно… Вот идет-идет вдоль тела… Что это здесь на животе – бинт или рубашка? Потом узнаю… Это что – все мое тело? Не тело, а скелет… Подбородок, щека… Губы, нос – на месте… Глаза есть, раз вижу… Лоб… Кожа моя, целая… Хоть и шелушится, но это пройдет… Шрамов