Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

— Я рада. Тогда я действительно рада, — прошептала Юмэ, прижимая сборник к груди. — И знаешь, я все еще люблю кошек. Но теперь читаю о них серьезные книги. И недавно, к слову, узнала нечто удивительное.

— Что именно?

— Все кошки — дальтоники.

— Что? — я невольно улыбнулся.

— Да, — кивнула Юмэ. — Для них главное не цвет, а свет. Их предки охотились в темноте, им нужно было улавливать каждое движение, поэтому цвет для них не имел никакого значения. Зато они знали, как свет дышит. Как тьма рождает сияние. Это помогало им выживать.

— Правда?

— Заметь, днем их зрачки тонкие, как щелочки. Зато ночью — круглые, как луна, чтобы не упустить ни единой искры света.

Я слушал, и сердце мое стало тихим, будто кот, свернувшийся клубком у ног.

— Не знал этого, — сказал я, помолчав.

— Яма-тян, — ее голос стал мягким, почти бархатным. — Думаю, ты был котом. Поняла это, когда читала твои стихи. Поэтому и пришла сказать тебе: если ты все еще мучишься из-за глаз, то не стоит. Просто живи. Доверься свету, который видишь по-своему.

— Спасибо, Юмэ-тян… — выдохнул я. — Значит, я был котом?

— Ага. Поэтому, думаю, мы там и встретились. Ты был тем, кто мог жить на том рисунке кошачьего древа.

— Понятно…

Мы долго сидели молча. В груди у меня будто звякала банка с карандашами. Все перемешалось: свет, боль, нежность, растерянность. Одна из дверей моей души распахнулась, и наружу хлынуло все то, что я годами держал под огромным амбарным замком.

— Если я был котом на том рисунке, — сказал я наконец, — почему ты нас тогда отвергла? Я писал тебе, писал, а ты молчала. На встрече ты была холодна как лед… Почему?

Юмэ вздохнула. Отвела взгляд, подняла подбородок, будто смотрела на небо, которого здесь не было.

— Я… тогда натворила… — ее голос дрожал, слова звучали медленно, как шаги по тонкому льду. — Мне было просто невыносимо стыдно. Я думала, что больше не могу, не имею права видеться или встречаться ни с тобой, ни с кем-то еще. Думала, что должна жить одна и… Возможно, тогда я была беременна.

— Ч-что? — я ошарашенно смотрел на нее, не в силах даже пошевелиться.

— Я жила тогда с Сасаки, — сказала она едва слышно.

— Я… да, я… слышал кое-что от Исао-сана… — ответил я растерянно после долгой паузы.

— А, так ты знал? — спросила она, глядя куда-то мимо меня.

— Нет, мне уже потом рассказали Исао-сан и Наташа-сан.

— Понятно, — тихо ответила Юмэ. — Он говорил: «Ты столько настрадалась, теперь живи глядя вперед». Поэтому и предложил зваться Юмэ-тян. Он… был таким человеком. Добрым, но по-своему. Со временем я поняла, что мы слишком разные. Его взгляды, его мысли… все во мне отторгало их. Я старалась убедить себя, что люблю его, но становилось только больнее. А когда я пыталась уйти, он становился еще более настойчивым… Каждый день мне хотелось от него сбежать.

Ее голос дрожал, будто она все это переживала вновь и вновь, но уже здесь, рядом со мной. Я не перебивал. Чувствовал, что рассказ дается ей крайне непросто, и боялся, что она легко может сбиться.

— Все смешалось, — продолжала она. — И тогда мне показалось, что я беременна. Это было как раз в то время. Я не знала, что делать, и, наверное, поэтому с такой отчаянной нежностью заботилась о Муку. А потом… Сасаки сделал то, что сделал. В тот момент он показался мне дьяволом… — Она опустила взгляд. — Позже все было как в тумане. Очнулась, открыла глаза уже за решеткой. Я мучилась, Яма-тян, каждый день. Я не могла ничего изменить и все время думала, что рожу ребенка от человека, которого хотела убить. На деле все вышло иначе, но я все равно была в ловушке. И тогда я решила, что нужно оборвать все связи с теми, кто знал меня прежней. Прости, Яма-тян.

— Не надо… не нужно извинений, — сказал я, живо представив, как она сидела одна, сжавшись в клубок, обнимая колени. Как ночь за ночью прятала лицо в ладонях и беззвучно плакала. Я в это время метался где-то рядом, ничего не понимая. Позднее раскаяние жгло горло. Я едва не задохнулся от него.

— Какая же я была дура… — прошептала Юмэ. — Разорвала все, сама себя загнала в угол. Даже когда узнала, что не беременна, стало еще страшнее. Я думала, что сошла с ума, что мне нельзя быть с кем-либо рядом, что я причиняю людям только вред и боль… Я правда поверила в это. Решила забыть все, в том числе себя, ту, что писала стихи. Прости… Я ранила тебя тогда, да? Прости…

Ее плечи дрожали. Я протянул руку и осторожно коснулся ее пальцев. Юмэ качнула головой, прикрыла лицо ладонями и заплакала. Тихо, сдавленно, будто боялась потревожить тишину ночи или еще больше всколыхнуть воспоминания.

— Юмэ-тян…

— Да? — откликнулась она едва слышно. Подняла голову. В глазах, затуманенных слезами, отражался лунный свет.

Ее глаза были похожи на драгоценные камни, которые сияли только ночью, когда все остальное обычно тонуло в тени. И в этих глазах я увидел свое отражение. Ее губы были совсем рядом. Я понял: настал тот самый миг настоящего прощания. Любовь, что зародилась когда-то тихо, в сердцах лишь двоих, о которой никто не знал и не догадывался, сейчас так же тихо подходила к концу.

Казалось, поцелуй был бы естественным завершением нашей беседы, но вдруг я ощутил, что, если сделаю это, сияние той давней ночи в руинах, той ночи, которая казалась недавно вечностью, когда мы целовались под звездами, окруженные кошками, померкнет навсегда.

Губы Юмэ, такие близкие ко мне, дрогнули, выронив едва слышный выдох, похожий на стон. Но слова так и не родились. Я заглянул ей в глаза. И левый, и правый что-то шептали мне, без звука, но при этом очень громко и ясно. Я понял это молчаливое послание. Пришло время прощаться.

Кажется, она думала о том же. Мы сидели рядом, чувствуя тепло друг друга, но наши губы так и не соприкоснулись. Только взгляды обменивались последними словами. Да. Пришло время прощаться. Мы вытирали друг другу слезы пальцами. Слезы, стекавшие по ее щекам, вбирали в себя огни Золотой улицы и лунный свет, становились золотыми и серебряными.

— Юмэ-тян… все было правильно…

— Да? — спросила она едва слышно.

— Путь был долгим, но ты нашла того, кто готов идти с тобой рядом. Мужа, с которым ты можешь воплощать свои самые смелые мечты. У вас родился ребенок…

Слезы еще блестели на ее лице, но сквозь них проступала теплая, почти детская улыбка.

— Раз уж мы