Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

разглядел имя отправителя, взгляд уже зацепился за надпись латиницей: Yume. Я сразу понял, от кого эта посылка. Отхлебнул «Хоппи», вскрыл коробку прямо там, у стойки.

Внутри лежали несколько пакетиков турецкого чая и небольшой стеклянный шарик, завернутый в ткань. На синем фоне черной краской был нарисован глаз. А еще в посылке был плотный конверт. В конверте я нашел аккуратно переписанные стихи из моего сборника. Новая версия «Котов Синдзюку», написанная, должно быть, рукой самой Юмэ. А вместе с ними — один лист голубой почтовой бумаги:

Яма-тян, вот мы и начали нашу жизнь в Стамбуле. Местные жители очень добры к нам, принимают прекрасно. Изучение турецкого языка тоже идет быстрее, чем я ожидала.

Стеклянный узор в виде глаза — это турецкий оберег, назар бонджук. Правда, он похож на кошачий глаз, когда становится совсем круглым? Пусть сила этого оберега поможет твоим стихам и сказкам достичь еще большего числа людей, которым они нужны.

А еще я переписала от руки твоих «Котов Синдзюку». Раз этот сборник был создан для нас двоих, я подумала, что он должен быть у каждого из нас.

Яма-тян, спасибо тебе. От всего сердца. Мы попрощались, но в моем сердце ты навсегда останешься сияющей звездой, что улыбается мне.

Я снова и снова перечитывал строки на голубой бумаге, допивая свою кружку «Хоппи», слегка горьковатого пива, которое всегда напоминало мне о прошлых вечерах. Пальцем я водил по гладкой поверхности стеклянного назар бонджука — турецкого глаза-оберега — и невольно вспоминал взгляд Мамэтаро, того самого кота, что когда-то, четверть века назад, впервые появился в моем окне.

Затем я открыл новую версию «Котов Синдзюку», созданную рукой Юмэ-тян. Из книги выскользнул сложенный листок. Развернув его, я увидел знакомое семейство: Мамэтаро, Тото, Коко — все они были там, будто никогда и не уходили. А рядом с трехцветной Эри я заметил нового кота, которого раньше не было. Кота в маске по имени «Яма-тян». Под его лапками мелко было выведено: «Заблудший кот».

Я долго смотрел на эту робкую, чуть неуверенную мордочку. Ее контуры расплывались, и мне пришлось прижать пальцы к уголкам глаз. Да, плакса остается плаксой, сколько бы лет ни прошло. Что поделать. Но вдруг я кое-что заметил.

Я снова раскрыл «Котов Синдзюку», переписанных рукой Юмэ-тян. И точно. В самом конце, где раньше ничего не было, теперь появилось новое стихотворение. Стихотворение о восемнадцатом коте.

Яма-тян

Блуждать без цели —

моя врожденная черта.

Все вокруг сияет так ярко,

что я замираю на месте.

Дорога вот эта?

Или, может, вон та?

Влюбляться в каждую встречную кошку

тоже моя врожденная черта.

Ведь в глубине ее глаз

я нахожу самоцветы,

неведомые никому.

Может, эта кошка?

Или, может, вон та?

Блуждал я и блуждал,

шел без остановки.

Потому-то я понимаю чувства

других заблудших котов.

Можешь выбрать меня своим ориентиром.

Но правильного пути не существует.

Его и не было никогда.

Лишь оглянувшись,

мы понимаем: вот он, мой путь.

Мяу-мяу-мяу.

Жизнь и смерть для всех одни.

Разница лишь в дороге,

что выберем мы.

У всех глаза разные, и каждый видит мир по-своему.

Назови это слабостью —

но в ней-то и сила.

Буду блуждать и блуждать,

идти без конца.

Такова уж моя природа.

Я заблудший кот от рождения.

Мяу.

Я забыл даже о своей кружке и перечитывал стихотворение о восемнадцатом коте снова и снова. Читал, не сдерживая себя, оставаясь тем же самым плаксой, каким был когда-то. Мое сердце все еще блуждало где-то там, в тепле того человека, с которым мы когда-то обнимались среди руин, пока Хирото не окликнул меня:

— Что с вами, Яма-сан?

С той ночи на холодильнике в «Каринке» появился новый рисунок кошачьего семейства. Оригинал я храню у себя в кабинете бережно, как святыню. А на холодильнике висит копия: пусть закоптится от дыма с гриля, зато будет на виду. Иногда гости, заметив рисунок, спрашивают:

— А это что?

Я не вдаюсь в подробности и обычно отвечаю:

— Когда-то давно, когда в этих краях водилось много кошек, тут бывал человек, который их очень любил. Это он нарисовал.

Недавно один молодой парень, зашедший просто так, задержал взгляд на рисунке дольше обычного. Он рассказал, что недавно окончил университет где-то в регионе и теперь работает в Токио. Похоже, у него еще не так много друзей. Свою первую кружку «Хоппи» он выпил, не отрываясь от смартфона. Но ко второй поднял голову и вдруг спросил:

— Что это за рисунок?

Я объяснил ему. Он удивился:

— Неужели было время, когда в Синдзюку водилось столько кошек?

Я кивнул и показал на кухонное окно:

— Они так часто появлялись за этим окном, что мы даже заключали пари, какая кошка придет следующей.

Парень рассмеялся, держа кружку в руке, но, кажется, не поверил. Вместо того чтобы продолжить разговор, он стал жаловаться на жизнь в Токио: сказал, что любит кошек, но не может завести из-за тесной квартиры.

— А зачем заводить? — сказал я, наливая себе очередной «Хоппи». — С ними можно просто дружить.

— Наверное, вы правы, — кивнул он и тут же принялся за только что приготовленный мной жареный перец. — Невероятно вкусно! — Его глаза засветились, и он съел все до самой плодоножки. А потом вдруг воскликнул:

— Ого! — И показал на кухонное окно.

На заборе сидел кот. Кот в маске. Тот самый Гранатик, который однажды появился в святилище Ханадзоно, в ночь, когда я по-настоящему попрощался с Юмэ-тян. Гранатик прижался мордочкой к стеклу, взглядом окинул все помещение и посмотрел на нас с выражением, будто спрашивал: «Что, опять веселитесь?»

А потом плавно, почти бесшумно скользнул в темноту за окном.

— И правда приходят кошки, — сказал парень.

— Ага, — ответил я.

По случайному совпадению в тот самый момент в баре заиграла та же песня, что звучала в ночь, когда я впервые открыл стеклянную дверь «Каринки»: Downtown Train Тома Уэйтса.

— «Если бы я тогда сел на тот поезд… может, мы бы снова встретились…» — его прокуренный голос хрипло выводил слова, растворяясь в гуле последнего куплета.

Очередная ночь в Синдзюку подходила к концу. Неон уже гас, уступая место первому свету. Где-то вдали стихал шум поездов, и казалось, что город наконец выдохнул.

В баре оставались лишь я, луна за мутным стеклом и старая песня, звучавшая будто из другого времени. Я