Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

Я достал из сумки то, что долгие годы хранил в ящике барной стойки: самодельную книжечку, сшитую из семнадцати листов, с грубоватой обложкой, которую тоже сделал сам.

— Мы ведь собирались писать ее вместе, помнишь? Но так и не встретились… — коротко вздохнул я. — Поэтому я закончил ее один.

Я бережно положил книжечку в ее ладонь, и она, будто боясь спугнуть воспоминание, приняла ее молча.

— «Коты Синдзюку»… — тихо прочитала она.

— Да. Те кошки из прошлого смотрят на тебя оттуда.

Юмэ склонила голову, прижав щеку к самодельной обложке, будто слушала биение книжных страниц. А потом подняла взгляд — в глазах ее снова блестели слезы.

— Спасибо тебе, Яма-тян…

— Я всегда надеялся, что когда-нибудь смогу вручить ее тебе, — ответил я с тихой улыбкой. — И… можно я спрошу? Перед тем как мы с тобой попрощаемся.

— Да, конечно, — кивнула она, проведя по обложке кончиком пальца так осторожно, словно боялась, что книга растает у нее в руках.

— Трехцветная кошка Эри… это ведь ты, правда?

На мгновение она замерла, а потом медленно кивнула:

— Да.

Ее пальцы коснулись глаз, стирая последние слезы, и она улыбнулась — светло и спокойно, нежно.

— Я позволил себе обмануться словами «разные глаза». Я думал, что речь только о цвете радужки, а теперь понял, почему никогда не встречал ту кошку. Потому что Эри была ты, Юмэ-тян. Теперь мне все ясно… Выходит, на том рисунке кошачьего семейства находятся ты и шестнадцать кошек…

— Верно, — ответила она тихо.

— Этот сборник в единственном экземпляре. Так что… мне придется попрощаться с ним. В последний раз… я подарю его трехцветной кошке Эри.

Я взял книжечку обратно, раскрыл и нашел стихотворение, посвященное Эри. Было уже темно, но луна сияла так высоко, что ее свет ложился на страницы, словно серебряная пыль. И я прочел стихотворение тихо — так, чтобы слышала только одна Юмэ.

Эри

Если трудно — приходи. Я жду тебя в Кабуки-тё, в пыли.

Мой левый глаз читает, что на стенах начертали,

правый же — за призраками гонится едва.

Вселенные не сплошные, в них есть прорехи,

куда отчаянье твое уйдет без следа.

Если больно — подойди. У здания управы, в тени ветвей.

Левый глаз в толпе узоры сложные читает,

правый слышит, как слова летят на свалку слов.

Ты не один со своей незаживающей раной.

Все на свете возрождается. Все — по очереди.

Если горько — приходи. Вдоль путей ржавых, в тиши.

Левый видит сиротство забытых взрослыми детей,

правый — будущее, что ребенку снится вновь.

Время не вода, что лишь утекает прочь,

оно — садовник, что растит цветы и спелые плоды.

Боль твоя — от взгляда, что склеил мир в одно.

Здесь логике сдаваться пора.

Из бесчисленных, кровавых ран

рождаются и самые прекрасные слова.

Я трехцветная кошка Эри. Чтобы пройти свой путь,

прислушайся к тому, как тихо я мурлычу.

И этот звук станет твоей песней

и сам превратится во время.

Я закончил читать и протянул Юмэ книжечку обратно. Она подняла лицо, моргнула пару раз, будто возвращаясь из сна, и снова прижала самодельный сборник к груди.

— Яма-тян…

— Да?

— Спасибо. Я… даже не знаю, что еще сказать…

— Понимаю, — усмехнулся я тихо. — Вдруг услышать такое… наверное, нелегко.

— Я… была такой кошкой для тебя?

— Наверное.

На ее лице отразилось что-то сложное: теплое, но тревожное. Потом, будто прислушиваясь к себе, она слегка повернула голову, глядя на меня правым глазом.

— Мой правый глаз, кажется, все еще переживает.

— Почему?

— Он говорит, что я больше не должна касаться стихов.

— А… левый? — осторожно уточнил я.

— Он говорит, что я снова хочу писать.

Я обнял Юмэ за плечи осторожно, будто боялся, что этот миг рассыплется от малейшего движения. Объятие длилось недолго, не дольше, чем падает звезда. Потом мы вместе поднялись.

— Юмэ-тян, когда окажешься за границей… будь осторожна с водопроводной водой.

— Хорошо.

— И… продолжай писать.

— И ты тоже, Яма-тян.

Ответа я ей не дал. Только подарил улыбку, мягкую, как свет луны, что все еще висела над Золотой улицей.

Мы подошли к ступеням святилища. Я знал, что она скоро поймает такси, уедет, исчезнет в потоке ночных огней. И все равно не хотел смотреть ей вслед.

— Юмэ-тян, давай попрощаемся здесь.

— Да, давай…

— Юмэ-тян…

Она сделала пару шагов назад, подняла руку, в которой держала книжечку.

— Прощай, Яма-тян.

— Прощай.

Она помахала мне. Движение было легким, словно взмах крыла бабочки. Улыбнулась. И повернувшись, медленно спустилась по ступеням святилища, пока ее силуэт не растворился в серебряном свете луны.

Я стоял неподвижно. Казалось, время остановилось, но на самом деле двигалось все, кроме меня. Вокруг были только лунный свет и мое одиночество. Я думал о том, что ничто не знает покоя. Все меняется, что-то уходит, что-то остается. Даже сердца людские зыбучи, как песок в ладонях. Лишь луна остается прежней: ее бледный свет освещает каждую песчинку, уносимую ветром. Наверное, в этом и заключается единственная правда. И потому уже чудо — встретить человека, с которым можно пересечься взглядом хоть раз за всю жизнь.

Я долго стоял так, словно прирос к земле, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Телом я был в Синдзюку, но сердцем — где-то далеко, на холодной стороне луны. Вернул меня обратно кот, который вдруг перебежал дорогу прямо передо мной. Редкое зрелище для нынешнего Синдзюку. Кот был молодой, его морду словно покрывала маска.

— Привет, — вырвалось у меня. — Откуда ты взялся?

Кот остановился, обернулся. Узор на черно-белой мордочке складывался в изящную восьмерку. В круглых, как гранатовые зерна, глазах блеснули красные искры. Я медленно присел, стараясь не спугнуть животное. Кот — теперь уже Гранатик — замер, пристально глядя на меня.

— Где ты живешь? — спросил я.

Он чуть присел, коротко мяукнул. Мне почудилось, будто он ответил:

— Какой там адрес…

— А как тебя зовут?

Наверное, зря я протянул руку. Гранатик вздрогнул, отвернулся и стрелой скрылся за главным павильоном святилища.

Я поднялся, снова посмотрел на луну, такую же неподвижную, как и прежде. А потом глянул вниз, на россыпь огней Золотой улицы. Пора было идти.

Посылка из Стамбула пришла месяца через два. Когда я зашел в бар как обычный клиент, Хирото, не говоря ни слова, поставил на стойку картонную коробку:

— Для тебя, Яма-сан. Из-за границы что-то.

Прежде чем я