Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

взяла заранее приготовленные вещи и пошла. «Кастуня, куда ты? — испуганно закричала еврейка. — Ты ж остаёшься здесь, мы договорились!» Та, ни слова не говоря, не реагируя на слова всполошившейся хозяйки, догнала сестёр и пошла вместе с ними. «Кастуня, Кастуня! Вернись! Я сказала, вернись!» — не унималась хозяйка. Но Костуня даже и ухом не повела, ни один мускул не дрогнул в лице девушки, молча, как ни в чём не бывало шагала с сёстрами рядом. Пришли они вскоре к Шосу на квартиру, и он принял обеих, благо места хватало. Ему ещё и лучше — чем больше постояльцев, тем больший доход будет.

У Шоса было весело, жило много девушек на квартире. И спали они кто где: кто на кроватях, а кто — по нескольку человек вместе — на полатях. Или, на местном наречии, полик, сделанный из досок возле печки. Этот полик делался и для того, чтобы спать, и для того, чтобы легче было взбираться на высокую печь. У хозяина Шоса был малолетний сынишка — баловник, шалун — лет четырёх-пяти. И когда девушки ложились спать на том полике, он взбирался на печь и прыгал на них. Такое было у него развлечение. И это было для девушек довольно неприятным: хоть и малолетний ребёнок, но, когда с печки брякнет на тебя, испугаешься, да и больно ведь. И никак девушки не могли найти на него управу, такой шалун, баловник был. Его бы хорошенько отшлёпать за такие проделки. Но, наверное, не решались. Всё-таки хозяйский сынок, да и не просто хозяина квартиры, а ещё и некоего начальника на фабрике. Родителям, может, и жаловались на его поведение, и те как-то пытались приструнить. Но не помогало: тот, видно, не боялся, не слушался родителей.

Какое-то время так жили и работали вместе Соня и Ева. А потом Ева уволилась с этой фабрики и засобиралась в Крым. Тогда многие из белорусов ехали туда на заработки, да и на постоянное жительство переселялись. Пока ещё колхоз не утвердился окончательно в Западной Беларуси и всех не закабалили, можно было уезжать со своих мест куда хочешь. Позже этого сделать было уже нельзя по той причине, что введено было так называемое сталинское крепостное право. Сельские жители в то время стали как бы прикреплёнными к колхозу, к земле, их лишили паспортов. А без паспорта куда ты особо уедешь! Но этот период «сталинского крепостного права» для Западной Беларуси был не столь продолжительным. Где-то с начала 1950-х, когда стали укрепляться колхозы, и до смерти Сталина в марте 1953 года. После это право так жёстко уже не действовало, и сельские жители получили возможность переселяться в города.

Когда Ева уезжала, был конец лета 1952 года. Крым очень хвалили, говорили: там хорошо жить, туда все едут. Дескать, настолько богатый край, хорошо живут люди. Например, когда жарко, то воды там не пьют, чтобы утолить жажду, а пьют вино. Представлялось это так: стоит бочка с вином посреди улицы, и любой желающий подходит и может зачерпнуть кружкой и утолить жажду. Анна, наслушавшись подобных разговоров, советовала Еве: «Ну, если там будешь, то и ты воды уже не пей, а лучше вино». Впоследствии, вспоминая этот «дельный» совет Анны, смеясь, говорили: «Если бы и вправду Ева так поступала, в два счёта можно было бы спиться и стать алкоголиком». Ведь тогда деревенские люди, пожалуй, толком и не знали, что такое вино. Считали, что просто некий благородный, очень хороший напиток.

На дорогу Ева тогда взяла с собой пару испечённых просняков (пресных лепёшек), да в глиняный горшочек положили ей домашнего коровьего масла, сверху закрыв капустным листом. Забралась она тогда в вагоне на верхнюю полку, да так и просидела там до самого Крыма. Кроме неё, туда ещё ехали какие-то дядьки из Кожан-Городка на заработки. Она их и должна была держаться, мол, они тоже туда едут, вот и ты будешь с ними. С полки глянет вниз: здесь ли ещё те, не сошли где-нибудь? Нет, сидят, значит, можно спокойно дальше ехать. А где тот Крым, когда он будет, сколько ещё до него — понятия не имела тогда.

Когда Ева уезжала из дома, тогда конь их сорвался с привязи на пастбище и прибежал домой. Ева очень любила того коня, и он ей отвечал взаимностью, никого он так не слушался, как её. Почему он тогда сорвался с привязи и прибежал домой? Чего ни до, ни после никогда не случалось. Ясно было: потому что Ева уезжала, и он это почувствовал, прибежал проститься с нею, последний раз увидеть. Правда, уже не застал её дома: уехала, потом ей рассказывали об этом. Так больше она никогда того коня и не увидела. Его впоследствии украли.

Уже в отсутствие Евы Поля с остальными детьми поехала где-то аж под Микашевичи за желудями, там были большие леса, дубравы. А жёлуди являлись очень хорошим кормом для свиней. Осенью, когда созревали жёлуди и падали с дубов, их собирали и кормили свиней. Путь туда был неблизкий, поэтому отправлялись на несколько дней. Смотреть за домом, ухаживать за скотиной оставалась Анна, а остальные ехали. И, когда уже наберут достаточное количество желудей, только тогда возвращались домой. Жили там на хуторе у знакомых. А именно — у тёщи Емельяна Монзака; он женился на девушке из тех мест и забрал её в Кожан-Городок, а тёща с младшими детьми оставалась жить там на хуторе. Звали тёщу Маня, муж её оставил вместе с детьми и ушёл к другой женщине. Потом от той к следующей, и ещё куда-то, и так след его затерялся, никто не знал, где он находится. Получалось: и у Поли, и у Мани не было мужей, у одной ушёл на сторону, у другой — погиб на фронте, хоть Поля не хотела верить и считала, что он живой. И однажды, узнав, что в какой-то деревне или хуторе есть очень хороший гадатель-знахарь, отправились туда. Тот дядька сначала спросил их имена, потом имена мужей. Долго читал какие-то заклинания, смотрел даже в комин (дымоходную трубу). И наконец заявил: мол, твой муж, обращаясь к Поле, который якобы погиб на фронте, но на самом деле жив, он скоро вернётся, жди. Но так как он далековато, то, может, в течение нескольких дней придёт. «А твой, — он обратился к Мане, — здесь близко находится, возвратится очень скоро. Я так сделал, что он уже пошёл к тебе, — заверил тот знахарь, — не успеешь дойти до дома, как