Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

он уже тебя будет ждать там». Женщины очень обрадовались такому результативному визиту к знахарю: вот это да! Оказывается, всё будет в наилучшем виде! И, конечно же, довольно щедро расплатились с ним. Не столько деньгами, сколько продуктами. И на словах не переставали благодарить его. Особенно старалась Маня, и тот на прощание ей пообещал: «Ну, Манечка, сегодня же порадуешься!» Дескать, не успеешь прийти домой, как он уже будет тебя дожидаться там. Женщины и верили, и не верили сказанному, но летели обратно как на крыльях. «Может, и правду он сказал, — думалось им, — ну невозможно же так убедительно говорить, если ничего на самом деле не знаешь. Ну должны же вернуться мужья, раз он так заверил». А когда пришли к себе домой, то увидели, что ничего и близко там подобного нет. Оказалось: самый обыкновенный шарлатан и пройдоха тот дядька! И в семье Скарабеевых с тех пор фраза: «Ну, Манечка, сегодня же и порадуешься» стала крылатой. Если где-то уж слишком быстро и легко обещали положительный результат, в таком случае, смеясь, Скарабеевы говорили: «Ну, Манечка, сегодня же и порадуешься».

Так вот остановились, как обычно, в доме Мани, а на следующий день отправились собирать жёлуди. Коня стреножили и пустили пастись здесь же, в дубраве. А когда спустя время хватились, его уже нигде не было. Звали, искали, тщетно: как в воду канул. Ясно было, что увели, украли. Обратились к участковому. Тот вёл расследование, поиски. И в конце концов заявил: мол, коня вашего вы не найдёте, даром не ищите, его здесь нет, куда-то далеко отправили. Так и пришлось им возвращаться домой несолоно хлебавши: конь пропал. Было подозрение, что его украл кто-то из местных, а потом продали в соседний район. Участковый якобы и знал, чьих рук это дело, но те, видно, его задобрили, подпоили, и он не стал их выводить на чистую воду. Так и сошло всё с рук. С того времени Скарабеевы остались без коня в хозяйстве. Но со временем его у них всё равно отняло бы государство. По советским законам частнику не полагалось иметь собственную лошадь в хозяйстве. Пожалуй, была какая-то льгота, послабление для инвалидов. Те ещё могли держать лошадь в своём хозяйстве. Остальным не разрешалось. Если надо обработать приусадебный участок, членам колхоза мог лошадь выделить колхоз. А единоличникам — извините, ничего не положено, так как они не подчиняются советским законам. «Как хотите, так и обрабатывайте свой огород, это уже не наши проблемы», — говорили им представители власти.

Того коня, как мы уже говорили, Ева после своего отъезда в Крым больше уже и не видела. Будучи в возрасте, ей в книгах духовного содержания удалось прочесть. Некоему старцу было видение, что в мире ином, в Райских садах, он видел вдали бесчисленные стада животных. Удивился и спросил: «Что делают они здесь?» И ему был ответ: дескать, это всё творение Божие. «Неужели ты думал, что Бог Своё творение подвергнет уничтожению? И для него тоже приготовлено место здесь, в Раю». И Ева тогда говорила: «Из животных, если и правда это, так я на том свете хотела бы увидеть того нашего коня, так мне было жалко, что он пропал!»

27

После отъезда Евы Соня оставалась ещё какое-то время работать на фанерной фабрике в Микашевичах. Тяжело там работать было. Приходилось по рельсам катать тяжёлые вагонетки с древесными отходами из лесопильного цеха. Например, толкаешь в гору тяжело нагруженную вагонетку изо всех сил, упираясь ногами. А ещё хуже, когда эта вагонетка сойдёт с рельсов, опрокинется. Это вообще катастрофа. Нужно её разгружать тогда, потом собственными силами пытаться вновь поставить на рельсы, а она ужасно тяжёлая — вся железная, массивная, не только колёса, но и основание, борта. Затем вновь её загрузить и везти дальше. От такой тяжёлой работы Соня надорвала ноги, и у неё, молодой девушки, получилось варикозное расширение вен (гулы на ногах), которое осталось на всю жизнь. Подобное было и у матери, тоже от тяжёлой физической работы, у неё ещё больше. Но Поля была в возрасте, это не так бросалось в глаза, а когда у девушки, то очень заметно. Впоследствии Соня стеснялась этих вздутых вен и очень хотела от этого избавиться. Что она только не перепробовала — разные методы и средства, даже медной проволокой кто-то советовал плотно обкручивать ноги. Но ничего не помогло, так и осталось на всю жизнь.

Оттуда же с фабрики, из Микашевич, Соня потом ездила в Архангельск, завербовавшись, работать. Так как фабрика занималась деревообработкой, а сырьём для неё являлся лес, дерево… По этой линии отправляли с фабрики людей работать в Архангельск, где было много леса. Какое-то время Соня поработала и там. Город Архангельск располагался почти в устье Северной Двины, впадающей в Белое море. Большие леса в окрестностях, море, река, поэтому население занималось там и заготовкой леса, и рыбным промыслом. Среди местных жителей, она запомнила, была поговорка: «Тресочки-то не поешь, водички-то не попьёшь». То есть большое место в рационе питания местных жителей занимала рыба, и очень ценили треску. Как в Беларуси картофель, так там рыба. Часто местные девушки и молодые женщины говорили так: «Дроля {или Броля) в море, а я в горе». Дроля — возлюбленный, жених, ухажёр или муж. И когда ему предстоит уходить в море надолго по роду службы, то для девушки это горе: переживание, тяжесть долгого расставания с любимым. Отработав там положенное время, Соня вернулась домой.

Уже дома произошла однажды с ней такая история. Раз в клубе познакомилась она с одним хорошим парнем из Дребска. Все звали его Карпик, то ли фамилия Карпович, то ли имя Карп. После танцев он пошёл её провожать домой. Подруга и тёзка Сони Соня Панчукова, идя с танцев одна, видела, как ближайшую подругу провожает парень домой и, наверное, очень завидовала. Карпик провёл Соню до самого дома и так увлёкся разговором, что не захотел уходить. А пошёл с ней вместе в хату, и они, зажёгши лампу, просидели, проговорили аж до самого утра. Так им интересно было вместе, вдвоём. А когда начало светать, вдруг в окно постучала Соня Панчукова. Видно, вся сгорая от зависти, она предложила своей подруге Соне ехать прямо сейчас, утренним поездом, с нею в Лунинец.

— Зачем? Для чего? — удивилась та. — Ты ж вроде не говорила вчера, что в город поедешь?

— Не собиралась, а вот еду. Надо, — уклончиво ответила та. — Поехали вместе!

— Да ну