Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

что-то, наверное, есть за тобой. Рыльце в пушку, иначе чего бы ты так стала беспокоиться заранее…» И с этого момента может у него к ней появиться недоверие, подозрительность, может, даже и неприязнь какая.

Конечно, бывшей подруге что-то наговаривать тому парню на неё ни в коем случае не следует. Не нужно унижаться до подобного. Всё её негативное само всплывёт и станет для него со временем очевидным.

28

Вскоре Соня всё же вышла замуж. А было вот как. Как-то Маня с хуторов — тёща Емельяна Монзака — стала жаловаться Поле, что её старшему сыну катастрофически не везёт в жизни. Родился он, что ли, таким невезучим. «Понимаешь, — рассказывала она, — живёт в Москве, женился, и такая досталась ему штучка, что никак невозможно жить с нею. Сошёлся с другою — и та не лучше. Всё ему не везёт с этими женщинами. А он же такой у меня добрый. Как приедет, то и не отходит от меня ни на шаг. Всё: «Мама да мама, может, те то? Может, тебе это? Давай я помогу, давай я сделаю…» Мне так его жалко. Чтоб ему хорошую женщину, девушку, она б за ним жила б и горя не знала. Была б как за каменной стеной. Он бы её на руках носил», — так всё приговаривала тёща Емельяна Монзака.

И как-то раз Поля с Соней были у неё в гостях на хуторе. Соня убралась в хате, полы помыла, расстелила половики, дорожки, навела порядок. И та не могла нарадоваться: «Вот бы мне такую невестку!» — всё приговаривала, потом стала нахваливать своего сына. В общем, решили так: когда тот приедет в очередной раз из Москвы, их с Соней надо будет свести, познакомить.

Прошло время, приехал наконец и он. Ничего такой себе мужчина: высокий, статный, симпатичный. И Соне понравился, и она, видно, ему тоже. В общем, в конце концов решили пожениться, зашла речь о свадьбе. Назначили день. Расписались в сельсовете в Кожан-Городке, взяла София фамилию мужа. Организовали потом застолье в доме невесты, созвали родственников. И сыграли свадьбу. Жених, захмелев, пел какую-то песню. Скажем так, шуточную, с юмором. О том, как он женился, а потом присмотрелся поближе к невесте, а она оказалась какой-то увечной. «Правое ноги нема, лева — деревяшка», — пелось в той песне, смысл такой: как он, женившись, жестоко обманулся. Уже позже, размышляя, родные Сони пришли к выводу, что эта песня на свадьбе из уст жениха, что якобы женился он на увечной невесте, была, мягко говоря, совершенно неуместна. Или жених настолько глуп, что не понимал этого, или же настолько циник, что нисколько не уважал ни эту девушку, ни её родных. Это было, если разобраться, каким-то даже оскорблением в адрес невесты.

Татьяна Кобелиха — вдова покойного Полиного брата Романа, её тоже пригласили на свадьбу. Кстати, сестра Елена, когда спросила Полю, кого же она позовёт на свадьбу дочери ещё накануне, то Поля почему-то первым делом назвала Татьяну. Сказала: «Ой, чого, да Татьяну». Елена потом долго ей вспоминала эту несуразность. Так вот, пела Татьяна какую-то песню тоже, в общем-то, не к месту, не соответствующую случаю. «Последний нонешний денёчок гуляю с вами я, друзья. А завтра рано, чуть светочок, заплачет вся моя родня. Заплачут братья мои, сёстры, заплачет мать моя и отец». Эта песня больше подходила, когда провожали в армию парня. Может, потому Кобелиха выбрала такую песню, что Соня должна была в скором времени уезжать из дома с мужем в Москву.

Взяла Соня с собой приданое: постель, ещё много каких вещей, и отбыли они в Москву. Он там работал на каком-то предприятии, была у него комната в общежитии. Там и поселились. И вскоре оказалось, что очень сильно прогадала Соня, выйдя за этого человека замуж. Нехорошим он на поверку оказался. Например, приходил пьяным домой и падал посреди комнаты. Соня и не знала, что надо делать в таком случае: то ли оставить его так лежать, то ли уложить на постель. Думалось: «Нет, надо уложить, неужели же жена должна оставить мужа валяться на полу, а сама спать на постели. Надо его уложить тоже, оставить там валяться — неуважение к мужу». И изо всех сил тащила его к кровати. Затем здорового, рослого мужика, весом, наверное, под сто килограмм, юная хрупкая девчушка невероятными усилиями втаскивала на кровать. Чтоб он не валялся на полу, а спал на чистой мягкой постели, хоть и выпил лишку. Едва она успевала отойти от кровати в сторону, как он тут же каким-то образом вновь оказывался на полу. «Ах, бедненький, — думалось ей, — так и расшибиться можно…» И опять, надрываясь, изо всех сил тащила его на кровать. И вновь, стоило отойти по каким делам, он тут же сползал на пол. «Ой, да что же это такое! Наверное, так плохо ему!» И вдруг её осенило: «Да это же он нарочно так делает, издевается надо мною, чтоб я надрывалась, тащивши его!»

Он потом стал ходить на сторону, интересоваться другими женщинами. Может, он и раньше ходил, но она не понимала, а это и ей стало заметно уже. Короче, оказался точно таким же, как и его отец, который оставил жену с детьми и пошёл по женщинам. И не просто ушёл к другой, завёл новую семью и остался там жить, а переходил время от времени от одной женщины к другой. Грубо говоря, «порхал» по жизни. Таким и сын оказался.

И чем дальше, тем хуже, невозможнее становилось с ним жить. Дошло до того, что Соне пришлось оставить его, бросить всё в Москве и вернуться домой. Приехала и сказала: «Всё. Не могу я там жить. Что хотите делайте со мной, но я больше туда не вернусь».

* * *

Ещё когда Соня работала в Микашевичах на фабрике, то на выходные приезжала домой в Кожан-Городок. Бывало, приедет, войдёт в хату, мать её тут же спрашивает:

— Ты ж поездом ехала?

— Поездом, — отвечает та.

— А билет брала-а-а?

— Брала, — признаётся Соня.

— Эх-х-х, — с сожалением говорит мать, — надо было не брать, так проехать, сэкономила б деньги, а так вот потратила…

Соня потом признавалась: от таких слов сразу всё настроение пропадало. Думалось: «Лучше б я не ехала, оставалась там. Получается, не радуются, что видят меня, а досадуют, зачем покупала билет и только зря потратила деньги, если можно было ухитриться и как-то бесплатно проехать».

Соня, бывало, слушаясь совета