Ваня-Любаня в стране вежливых людей - Дмитрий Михайлович Кубраков

в подземной тюряге… Ну кому тут стучать-то – только дятлу-гастарбайтеру. И чего им бояться, если рядом бодро шагает кап-майор Белкин-Летягин. Полчаса уговаривал ребят взять его с собой под видом няньки, куда бы они ни пошли! Не смогли отказать. Если бы не он, может, всю ночь умывались бы кровью в шахте лифта, с улетальным исходом…

Идет весь такой нарядный – маленький, но складный: в белой кепочке, желтой рубашке и серых брючках, с балалайкой за плечом. С таким нянькой ни серый волк не страшен, ни лесной маньяк с топориком.

Вдруг что-то гулко крикнула неизвестная ребятам птица, и Люба опять вздрогнула. Провожатый тоже почему-то вздрогнул, остановился, голову запрокинул, ища птицу глазами.

– Кукушка-кукушка, сколько мне, аты-баты, жить осталось?

Не захотела птица отвечать, замолчала, как американский шпион на первом допросе. А может, спугнул кто, и улетела.

– Ну и дура… – пробурчал себе под нос погрустневший провожатый и стал рассказывать ребятам, как называются те деревья и цветы, которых не было у них на территории «Сиама». Показал березу и осину, незабудки, иван-да-марью. Про колокольчики даже стишок прочитал:

Колокольчики мои,

Цветики лесные!

Что глядите на меня,

Будто не родные?..

Любаня, пока шли, нарвала себе букетик ландышей и то и дело подносила к своему, а заодно и к Ваниному, веснушчатым носам.

– А вон куст орешника. К осени на нем орешки созреют, и белки начнут их запасать на зиму, в дупла свои таскать, и в земле заначки делать. Чтобы ни один даже самый хилый бельчонок в беличьей семье не голодал, чтобы всем еды хватило.

– Мужик, ты кто такой? – спросил вдруг куст орешника приятным человечьим баритоном.

– Белкин я, – оробело уставился на говорящий куст Летягин.

– А, тогда понятно. Ваня и Люба Козловы, подойдите-ка сюда, – грозно приказал куст. – Я вас предупреждал – молчать и никому не рассказывать про наши большие секретные планы? Иначе вам кого-то не видать как своих ушей. Предупреждал? Предупреждал. А вы что натворили, болтуны несчастные?

– А мы никому, дядя Орешник! – выпалил Ваня от неожиданности. – Честное сиамское.

Это была правда.

– Чтоб мы сдохли, если врем! – подтвердила Любаня, отдав пионерский салют.

– А тогда это что за чувак с балалайкой?

– Это наш новый нянька Санька, – объяснила Люба. – Мы ему ничего не рассказывали. Но мы без него не можем. Он нас будит по утрам и укладывает по вечерам, сказки нам в тихий час рассказывает. А то мы днем без сказок не уснем! Он нас моет, вытирает, кормит, поит, одевает… Вань, что он еще нам делает?

– Еще? Э-э-э… пылесосит. Клизму ставит! Фокус-покусы показывает! И еще перед сном колыбельные поет.

– О, точно, и колыбельные. Короче, мы без Саньки никуда не полетим. Вот! Кто нам там колыбельные будет петь, в этом вашем Царстве свободы?

– Мамочка споет… – хотел было ответить куст. Но в последний момент язык не повернулся. Остатки совести, наверное, помешали.

– Стойте тут. Я должен посоветоваться с шефом…

– С шефом? – удивился Белкин.

Но куст не ответил, он и правда пытался с кем-то связаться. Две минуты было тихо, пели зяблик с соловьем.

– Временно недоступен. Ладно, черт с вами, – проворчал куст, – доставлю вас троих в Шереметьево, а там пусть шеф сам решает, что с вами делать.

Куст зашевелился, молча зашуршал, и из-за куста вышел, отряхиваясь, складный солидный господин с седеющей шевелюрой и в простецком синем тренировочном костюме, который совсем не шел к его импозантной внешности директора маленького цирка. Конечно, это был Арнольд Леопольдович, добровольный пособник американского шпиона мистера Смита. Его цирк уже неделю гастролировал совсем рядом, в наукограде Дубна, оттуда он и отправлял дрессированных голубей с секретными письмами.

– Привет, бродяги, – поздоровался он сразу со всей троицей. – У меня на выходе из леса «жигуленок» стоит. По этой тропинке до него километров пять. Пешедралом раньше часа не поспеем, а доскачем за пять минут. Вы верхом еще не катались, детки? Давно пора! Скоро будете на лошадке выезжать на арену – и сразу под самый купол!

Друг Арнольд игриво подмигнул близнецам, а потом вдруг выпятил губы и пропустил через них наружу длинную струю воздуха. Получился смешной и какой-то очень лошадиный звук. Из чащи в ответ послышались шаги, к тропинке подошло вразвалочку неказистое парнокопытное существо одного цвета с Любаней, нежно-молочно-шоколадного, и тоже всё в веснушках. Только веснушки покрупнее, размером с райские яблочки.

– Это кто же – Конек-Горбунок? – спросила Люба, засияв синеглазо на весь дремучий лес, и погладила доверчиво потянувшуюся к ней фыркающую морду существа. У него были длинные рыжие ресницы и грустные карие глаза.

Арнольд, начинавший цирковую карьеру простым наездником, внезапно ловко вскочил на конька, нагнулся, подхватил ребят и усадил их боком перед собой.

– Это наш Боливарчик. И он вывезет только троих. Белкин, счастливо оставаться!

С этими словами друг Арнольд ударил Боливарчика хлыстом, который прятал в рукаве, – конек вздыбился, едва не сбросив седоков, и рванул во весь опор, оставляя на тропинке глубокие следы копыт с выбитыми комьями сырой земли. Ребята пытались звать на помощь, но в этой бешеной скачке их трясло не по-детски, и вместо криков получались какие-то жалкие ики. Любаня пыталась мысленно повернуть Боливарчика назад или хотя бы остановить по стойке смирно, как Порядка с Дисциплиной – но при такой дикой тряске не могла сосредоточиться, ничего не получалось.

Вскоре лес начал редеть, и сквозь березнячок замелькала дорога с изредка проносящимися по ней машинами. Конек перешел на шаг, выехали из леса. На обочине шоссе стоял зеленый «жигуленок», на капоте которого… сидел взмокший и разрумянившийся кап-майор Белкин-Летягин.

– Вы чего там, заблудились, что ли? – крикнул он, обмахиваясь кепочкой.

Надо было видеть удивленную физиономию Арнольда! У Белкина кулаки чесались ее начистить, еле удержался. А Любаню от волнения и страха, от внезапной радости и от всей этой скачки-тряски стошнило. Кап-майор отнес ребят в тень большой березы, уложил на травку, достал из кармана прихваченный на всякий случай в лаборатории пузырек с нашатырным спиртом, обмотанный слоем ваты. Любе полегчало, но еще минут пять она полежала в тени, ну и братец с ней за компанию. Вдруг кто-то положил к их бритым головам маленький букет колокольчиков. Это был Боливарчик, он собрал цветы губами.

– Простите за слишком резкий галоп, моя королева. Я ведь только учусь… – явственно услышали Ваня-Любаня позади себя теплый-теплый, почти горячий губошлепающий шепот.

А больше никто ничего не услышал. Друг Арнольд привязал Боливарчика к березе и позвонил своей замдиректорше, чтобы подъехали из цирка, забрали четвероногого артиста. Любаня испуганно и нежно поцеловала конька на прощание между карими глазами, ну и Ваня