Голодный прилив - Амитав Гош

Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью.

— Канаи-бабу?

Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари.

— Мойна?

— Да.

— Ты слышала… — Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. — Это… — начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. — Я не должен произносить это слово, да?

— Да. Его не следует говорить вслух.

— Откуда звук, как думаешь?

— Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте.

— Фокир еще не вернулся?

— Нет.

Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге.

— Не волнуйся, — попытался он успокоить женщину. — Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать.

— Он? — Злость кипела в ее голосе. — Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки — мой отец, братья, все вообще, — когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было.

— Но почему?

— Просто вот такой он человек, Канаи-бабу, — вздохнула она. — Ничего не может с собой поделать. Он как ребенок.

Лунный свет блеснул в трех золотых точках на ее лице, еще раз напомнив Канаи о звездах, выстроившихся в созвездие. И хотя ачоль ее укутывал голову, в каждом повороте лица сквозило беспокойство, никак не соответствовавшее чопорной манере носить сари.

— Мойна, скажи, — полушутливо, игривым тоном спросил Канаи, — разве ты не была знакома с Фокиром до того, как выйти за него замуж? Ты что, не знала, что он за человек?

— Да, — отозвалась Мойна, — конечно, знала, Канаи-бабу. Когда его мать умерла, его привез Хорен Наскор. Наша деревня была недалеко от их.

— Ты же умная девушка, Мойна, — продолжал Канаи. — Если ты знала, какой он, зачем выходила за него?

Она улыбнулась, словно сама себе.

— Вы не поймете.

Его уязвила уверенность в ее голосе.

— Я не пойму? — ядовито уточнил он. — Я знаю пять языков, я объездил весь мир. Почему это я не пойму?

Спустив ачоль с головы, она ласково улыбнулась ему.

— Неважно, сколько языков вы знаете. Вы не женщина, и вы совсем не знакомы с ним. Вы не поймете.

Она развернулась и ушла, оставив Канаи стоять в изумлении.

ВСЛУШИВАЯСЬ

Тихое размеренное дыхание дельфинов убаюкало, Пия погрузилась в дремоту, от которой ее пробудил звук, словно пророкотавший из сна. Когда она открыла глаза и села, лес опять затих и эхо уже растаяло. Река мягко плескала в борт лодки, а звезды над головой превратились в мерцающие булавочные головки, свет их потускнел в сиянии луны.

Потом лодка качнулась, и она поняла, что Фокир тоже проснулся. Приподняв голову, Пия увидела, что он сидит, завернувшись в одеяло. Тогда и она встала и поползла крабом вдоль борта, уселась рядом с ним.

«Что случилось?» — жестом изобразила она вопрос, приподняв брови и чуть склонив голову набок. Он улыбнулся, но не дал прямого ответа, лишь неопределенно повел рукой, показывая на воду. Потом, опустив подбородок на колени, устремил взгляд на остров, где они побывали, сейчас казавшийся тонкой серебряной паутинкой над водой.

Некоторое время они сидели, вместе прислушиваясь к Orcaella, кружащим вокруг лодки. Затем Пия расслышала, как он вполголоса напевает мелодию, рассмеялась и попросила:

— Пой. Громче. Пой.

Пришлось попросить еще несколько раз, прежде чем он запел чуть громче. Мелодия отличалась от той, что звучала накануне, то живая, то задумчивая, она будто отражала настроение Пии, и ее охватило чувство абсолютного умиротворения — вот так сидеть и слушать его голос на фоне ритмичного контрапункта дыхания дельфинов. Что может быть большим счастьем, чем находиться на воде вместе с человеком, которому доверяешь, в этот волшебный час, прислушиваясь к безмятежным звукам, которые издают эти животные?

Они сидели в тишине, и вскоре Пия почувствовала, что Фокир смотрит вовсе не на дальний берег. Может, он дремлет, как часто бывает, даже если люди кажутся бодрствующими? Или глубоко задумался, и разум его силится отыскать почти забытые обрывки воспоминаний из прошлого?

Что он видит, оглядываясь назад? Пия представила хижину, подобную тем, что теснились на окраинах Каннинга, с глинобитными стенами, соломенными крышами и ставнями из плетеного бамбука. Его отец тоже был рыбаком, с такими же длинными жилистыми ногами и руками, с лицом, обожженным солнцем и ветром, а мать — крепкой, но уставшей женщиной, вымотанной ежедневной работой и тасканием на рынок корзин с рыбой и крабами. Много детишек, много товарищей по играм для маленького Фокира, и хотя они были бедны, в жизни их хватало тепла и дружбы, это была семья, похожая на те, о которых рассказывал ей отец, — семья, в которой нужда и лишения делали людей гораздо ближе друг к другу.

Видел ли он свою жену до свадьбы? Ее собственным родителям, вспомнила она, позволили встретиться и поговорить друг с другом, однако в присутствии многочисленной родни, но они-то были горожанами, образованными представителями среднего класса. В деревне, где жил Фокир, наверняка ведь не разрешили бы встречу до брака? Супруги впервые увидели бы друг друга, сидя перед священным огнем, и даже тогда девушка не смела бы поднять глаз, она сидела бы с опущенной головой, пока не наступила ночь и они не легли бок о бок в своей хижине с глиняными стенами. Только тогда она позволила бы себе взглянуть на этого юношу, который стал ее мужчиной, и поблагодарить судьбу за то, что подарила ей мужа молодого, что у него стройные чистые ноги и руки, большие серьезные глаза, — поблагодарить за того, кто мог стать темным божеством ее молитв и снов.

Пия встала и пробралась к своему ложу, которое соорудила на носу лодки. Она улеглась на живот, устремила взгляд на дельфинов. Они по-прежнему плавали в бассейне, хотя прилив был в самом разгаре, — очевидно, это означало, что ночью они предпочитали не охотиться. Оставалось