У нас отняли свободу - Трейси Чи

Стэн вздыхает:

– Ну что, совсем нельзя дать нам отдохнуть?

– Думаю, нам надо… – начинаю я.

Но не успеваю закончить – из-за угла амбара высыпают люди и стремглав бросаются прочь по улице. По стенам зданий скользит свет фар.

– Внутренняя полиция! – кричит кто-то. – Бежим!

Мимо нас пробегают мужчины с лопатами и деревянными дубинами. Рты у них раскрыты, глаза широко распахнуты, у одного на лице ярко-красные пятна крови.

Я ошарашенно застываю на месте. Я понимаю, что мне тоже надо бежать, но я просто не могу заставить свои ноги двигаться.

Кто-то – не знаю кто – хватает меня за руку и тянет за собой.

Перед нами с визгом останавливается грузовик. Он темный с желтыми фарами. Из него выскакивают шестеро офицеров внутренней полиции и перекрывают улицу.

– Стоять! – кричит кто-то. – Не двигаться!

Они сбивают людей с ног. Тащат их к грузовикам под руки, точно трупы. Кто-то вопит на земле, отбиваясь.

Я снова застываю.

Я ничего не могу с этим поделать. Опять это чувство, это ощущение, будто все вокруг меня истончилось, стало острым и ломким, и, если я пошевелюсь, если сделаю хоть одно движение, что-то хрустнет, кто-то хрустнет, кто-то поранится.

– Ёс, ну же!

Я слышу, как кричит Стэн, но ничего не могу сделать. Я выплываю из своего тела. Я покидаю свои ноги, руки и грудь. Я птица или клуб дыма, и то, что происходит с моим телом, происходит не со мной.

– Киёси, шевелись! – кричит Стэн.

Я спотыкаюсь, сбитый с толку. Я снова чувствую свою голову, свои ноги. Он толкнул меня? Лицо Стэна вплывает в фокус: упавшие на лоб волосы, густые брови, дужки очков и черные испуганные глаза. Мэри, Томми и Айко тоже тут, их губы шевелятся, они умоляют меня двигаться, бежать, идти с ними. Повсюду вокруг нас полицейские швыряют людей об стены бараков или вяжут в грязи.

– Выведи их отсюда! – Стэн снова меня толкает.

Я наконец прихожу в себя. Лицо горит от стыда. Что я делал, чего я ждал так долго – когда я был нужен моим друзьям? Я стремительно хватаю руку Мэри, ее пальцы сжимаются вокруг моих, и вместе с Томми и Айко мы бежим прочь. Позади нас грохочут шаги, голоса кричат нам остановиться.

Но мы не останавливаемся.

Я не могу.

Стэн велел мне вывести их отсюда. Стэн доверил мне о них позаботиться.

Стэн…

Слишком поздно я понимаю, что его с нами нет. Когда мы добегаем до ближайшей противопожарной полосы, я поворачиваюсь – как раз чтобы увидеть, как двое здоровя- ков в фуражках с черными козырьками ставят Стэна на колени.

– Эй, в чем проблема? – говорит он, а я думаю: «Заткнись. Не двигайся. Не говори ничего. Не двигайся, Стэн». Но он слишком далеко, он не в моей голове, он не может меня слышать, и он продолжает: – Я ничего не де…

Хрусть! Один из полицейских бьет его в челюсть. Очки слетают с его лица в грязь.

– Стэн! – Мэри бежит к нему. Мэри – локомотив. Мэри кричит черным дымом.

Нет, нет, только не Мэри к тому же. Я хочу схватить ее, дернуть назад, я хочу защитить ее, как не могу защитить Стэна, но мне слишком страшно, или я слишком застыл, или я слишком маленький, слишком глупый, слишком слабый.

Ее хватает Айко. Айко что-то шепчет Мэри на ухо. Айко убеждает ее бежать с ней.

На мгновение мне кажется, что они хотят меня бросить; мне кажется, они правильно сделают, если меня бросят, но тут они хватают меня за руки и тащат за собой на противопожарную полосу, прочь, прочь, а звуки ударов дубинок по плоти, приглушенные, мясистые шлепки быстро тают в темноте.

Пятн., 5 нояб.

На следующее утро, едва небо освобождается от груза темноты, я иду к Кацумото. Не знаю, спал ли я ночью, но если спал, то недолго. Я все думал о Стэне, мне слышались хруст его челюсти и его яростный голос, кричащий: «Выведи их отсюда!»

Я слышал, что прошлым вечером группа людей пыталась остановить грузовики, доставлявшие еду для штрейкбрехеров, которых привезли работать на ферме. Эти люди окружили дом директора лагеря – восемьдесят парней, говорил кто-то, хотя другие утверждали, что тридцать. Никто не знает, что там на самом деле произошло.

Кацумото уже проснулись. Мэри и Пол сидят за столом с мистером К., тот посасывает трубку, словно она зажжена, хотя она не зажжена, и сердито глядит во вчерашнюю газету, словно читает ее, хотя он ее не читает, а миссис К. ходит между печкой и окном, смотрит сквозь занавески, возвращается к печке, поднимает крышку горшка, и комната наполняется ароматом супа мисо. О Стэне они никаких новостей не слышали. Они не знают, предъявили ли ему обвинение, ранен ли он и где его держат.

Хрусть!

Его очки летят во тьму.

– Простите, – говорю я, хотя это неподходящие слова. Эти слова не вернут им их мальчика; я не могу исправить того, чего я не делал; я действовал недостаточно быстро; я вообще ничего не мог сделать.

– Ты не виноват, – говорит миссис К., указывая мне на стол, где для меня стоит пиала с мисо. – Садись, пожалуйста.

Это пиала Стэна.

Я отворачиваюсь.

Его руки, скрученные за спиной, его лицо, вдавленное в грязь. Это я виноват, думаю я.

Слишком маленький, слишком глупый, слишком слабый.

Я не всегда был таким, или по крайней мере мне так кажется.

Я знаю, что начал застывать, когда мой отчим, мистер Тани, бил меня, но я не помню, как это случилось в первый раз.

Помню, правда, один случай, вскоре после того как мама вышла за мистера Тани, – мы были на сборе апельсинов, и я с палкой-снималкой залезал на деревья за апельсинами, которые взрослые не могли достать с земли. Помню темную жесткую кору под ладонями, и как листья вспыхивали зеленым и желтым, и клочки голубого неба между ними, и помню, как нашел птичье гнездо: четыре великолепных пятнистых яйца, обложенных веточками и дымно-серыми перышками.

Помню, как мистер Тани орал на меня. Пора было идти домой, или пора было перебираться на следующее дерево, или его уволили, потому что он опять вышел на работу пьяным.

Не знаю, двинулся ли я, или двинулся слишком быстро, или слишком медленно.

Схватил ли он меня за лодыжку? Подломилась ли подо мной ветка?

Мгновение спустя я оказался на земле – и гнездо тоже. Яйца разбились, по крапчатой скорлупе пробежала сеть трещин. Помню, как я глядел на них и знал, знал, что они означают смерть, и