У нас отняли свободу - Трейси Чи

Из-за меня.

Мистер Тани уже колотил меня, вопил, чтобы я поднимался, но я не мог шевельнуться. Я замер, застыл, окаменел, все смотрел на это гнездо, на эти яйца, такие нежные, что я готов был поклясться, что слышал, как они трескались, растекались внутри скорлупы.

И птенчики умирали внутри.

В дверь стучат, и мистер К. бросается открывать, но это не Стэн и не полиция с новостями о Стэне.

Это Томми и Айко. О том, что случилось со Стэном, они знают не больше нас, но они рассказывают, что по пути сюда слышали, что этим утром белый сотрудник нашел у здания администрации сломанную бейсбольную биту. На стенах и на бите были кровь и черные волосы.

Кровь и волосы Стэна?

Это я виноват.

Я опускаю глаза в пиалу, смотрю, как крутятся в супе зеленые ленты водорослей вакамэ. Мой желудок тоже перекручивается, я с трудом заставляю себя съесть еще ложку.

– Биту? – Мэри со стуком ставит на стол пустую пиалу.

– Мэри, – говорит мистер К. – Пожалуйста.

Я восхищаюсь ее храбростью и ее яростью. Мэри из тех, кто действует, невзирая на опасность. Она из тех, кто никогда не застывает на месте.

Мэри начинает препираться с отцом, а я доедаю суп и встаю из-за стола, чтобы Айко могла сесть, и выглядываю в окно. На улице люди кучками идут на работу и в школу, жмутся друг к другу, словно одуванчиковые пушинки, летящие над заболоченной канавой.

Пока я смотрю на них, вдалеке раздается надтреснутый голос:

– Разойтись!

А потом – крики.

В конце улицы из тумана возникают силуэты – военные полицейские в шлемах и противогазах. Они несутся по дороге, чудовищные, стуча ботинками. Позади них по улице ползет колонна бронемашин.

– Разойтись, – снова хрипит громкоговоритель. – По домам.

Люди уже бегут, но солдаты не дают им шанса убраться с дороги. Один из солдат швыряет на середину улицы газовую гранату.

Из нее с шипением вырывается отвратительный белый дым – люди с воплями кидаются в стороны. Они кашляют, они не могут дышать, они…

Я должен помочь им. Я должен что-то сделать. Но я не могу.

Мистер К. уже распахивает дверь, машет какой-то женщине заходить. Ей помогают промыть глаза водой, она плачет, ее тошнит…

Снаружи проезжают военные грузовики, громкоговоритель ревет:

– Резиденты должны находиться в своих бараках. На работу должен выходить лишь основной персонал. Школьные занятия отменяются до дальнейших распоряжений. Все собрания за пределами бараков запрещены. Туллейк на военном положении.

Ср., 17 нояб.

Стэн пишет, что он на гауптвахте – это участок площадью 250 на 300 футов на юго-западном краю лагеря, позади автопарка. Он сообщает, что кормят его хорошо, и просит прислать сменную одежду, бритву и какую-нибудь книгу по юриспруденции из библиотеки, если получится достать. О плохом обращении он ничего не упоминает, но военная полиция цензурирует почту, так что мы ничего не можем знать наверняка.

Нам разрешили выходить из бараков, но школа до сих пор закрыта, поэтому Мэри, Айко, Томми и я слоняемся у ограды автопарка – так можно ближе всего подобраться к гауптвахте в надежде хоть одним глазком увидеть Стэна. Чтобы скоротать время, мы перекидываемся мячом, или сидим и болтаем, или смотрим, как угольщики или фермеры садятся в грузовики, пока солдаты нацеливают на них штыки винтовок.

Однажды Айко приносит Мэри стопку комиксов для Пола. Они в отличном состоянии, корешки целые, страницы не помяты. Томми говорил мне, что Айко обожает комиксы так же, как софтбол и Маса Ито, одного из парней из их старого лагеря, – он сейчас проходит подготовку в лагере Шелби, в Миссисипи. Я осторожно пролистываю комикс сверху стопки. Когда я был помладше, то одалживал комиксы у одноклассников и читал во время обеда, впитывая каждую страницу, словно от того, что я хорошенько их запомню и полюблю, они каким-то образом могли стать моими.

Мэри хмурит брови:

– Почему ты их отдаешь?

– Они мне больше не нужны, – отвечает Айко, тихо и грустно пожимая плечами.

– Ясно, но почему?

Айко насупливается – этому она наверняка научилась от Мэри, потому что на секунду они становятся на вид как родные сестры.

– Потому что там воюют с япошками, – говорит она.

Мы все косимся на солдат, стоящих на ближайшем блокпосте с пулеметами.

– Посмотрим, захочет ли Пол их читать, – говорит Мэри.

Когда охранникам становится скучно, они иногда требуют у нас показать удостоверения личности, которые раздали всем от двенадцати лет. Удостоверения у нас всегда при себе, потому что тех, кого застанут без них, немедленно арестуют.

Кто-то после ареста возвращается. Кто-то нет.

Такая теперь в Туллейке жизнь. Говорят, армия здесь, чтобы поддерживать порядок, но порядка нет. Каждый день я узнаю о всё новых арестах – за нарушение комендантского часа, за шуточки в адрес внутренней полиции, за то, что фамилия совпадает с фамилией одного из так называемых агитаторов. Говорят, солдаты здесь для нашей безопасности – но как можно чувствовать себя в безопасности под дулом винтовки? Люди пропадают. Людей держат под стражей без суда и следствия.

И все же мы ждем у автопарка, и вглядываемся, и надеемся. Что еще мы можем сделать, когда у нас так мало возможностей?

* * *

Как-то ночью я просыпаюсь в поту. Кто-то где-то кричит. Бах! – что-то ударяется об пол.

Я еще наполовину сплю. Наверняка. Его здесь нет. Его не может здесь быть.

Мистер Тани.

Мой отчим. Он нашел нас. Он явился в Туллейк. Я снова слышу его голос. Он будет бить меня. Он вытащит меня из постели и будет обзывать тупым, обзывать ленивым, обзывать слабым, снова и снова, пока я не начну ему верить.

Бам, бам, бам! – кто-то стучит в дверь.

Я смотрю в потолок, кровь шумит в ушах, точно мотор далекого грузовика. На мгновение я застреваю в простынях, пригвожденный к месту, замираю, выжидаю.

Мистер Тани.

Только я понимаю, что это не мистер Тани, потому что мистер Тани никогда не стучал. Он просто вваливался в дверь, воняя саке, и принимался меня дубасить.

– Подъем, япошки! – кричит кто-то. – Внеплановая проверка! Вышли все наружу!

Я оторопело моргаю, пока к телу возвращаются чувства, и аккуратно расправляю простыни, спуская ноги с койки. Я весь трясусь от страха, от облегчения, от того и другого вместе.

Это не мистер Тани.

Это военные.

Огни вспыхивают за окном, пока я, мама и Кими надеваем пальто и ботинки.

– Живее!

Мама дрожит, и мы с Кими помогаем ей выйти из барака на улицу. Там, заведя руки за голову, выстроились наши соседи.

От этого зрелища я застываю