У нас отняли свободу - Трейси Чи

От этого мне хочется схватить его за воротник и трясти, пока он не признает, что тут ужасно. Тут хуже, чем в Топазе. Я не знаю, что бы я написала в опроснике, если бы могла отвечать на него по возрасту, но я знаю: если бы из-за меня мы попали сюда, если бы я сделала такое с семьей, я бы не сидела на трибуне, притворяясь, что все в ажуре.

Хрусть!

Снаружи что-то ударяет в окно над нами. Стекло трескается, но не разбивается.

Кто-то кричит. Айко, Томми и Стэн вскакивают, но Топотун словно прирос к трибуне, сидит, распахнув свои мягкие глаза и крепко сжимая пакет с арахисом.

Хрусть!

Другое окно, в десяти футах от нас, разбивается.

Люди бегут к выходам. Баскетболисты неловко толкаются на площадке, словно не понимают, куда им себя деть, если не надо бежать за мячом.

– Давай выбираться отсюда, – Стэн хочет взять меня за руку, но я не даюсь. Он, похоже, обиделся, ну и ладно. Топотун так и сидит. Словно окаменел.

– Ну же, Киёси! – кричит Айко и тянет его за руку.

Это выводит Киёси из ступора. Лицо его краснеет – не знаю, то ли от гнева, то ли от смущения, то ли еще от чего, – и он благодарно кивает Айко.

Мы скатываемся с трибун, наступая на арахисовую скорлупу и конфетные обертки. Моя туфля скользит в чьем-то пролитом напитке.

Снаружи у здания собирается толпа, люди толкаются и кричат друг на друга. Убегая в темноту вместе с остальными, я оглядываюсь. Светящиеся разбитые окна спортзала похожи на гигантские горящие глаза, что неустанно следят за нами.

* * *

Обычно мы с Айко возвращаемся к баракам вместе, но как-то в середине октября она по какой-то причине задерживается, так что я одна плетусь под легким снегом – и тут по перекрестку передо мной с ревом проносится ярко-красная пожарная машина.

Две секунды спустя я слышу скрежет.

И грохот.

Начинаются крики. Повсюду вокруг люди выбегают из дверей и несутся на перекресток.

Опустив голову, я поворачиваюсь и бреду в противоположном направлении.

Я не успеваю дойти до конца блока, когда кто-то позади кричит:

– Эй, Мэри! Подожди!

Оглянувшись, я вижу, что ко мне бежит Топотун. На нем все та же красно-черная клетчатая рубашка, в которой он ходит со дня пожара.

Я не останавливаюсь, но он все равно меня нагоняет.

– Аварию слышала? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Ранило кого-нибудь?

Этот парень вообще намеков не понимает?

– Откуда я знаю? – говорю я.

– В моем старом лагере было не так, – продолжает он, словно не замечая моей грубости. Он тупой или просто вежливый? – Хила-Ривер был, ну знаешь, показным лагерем. Там не…

Мимо пробегает охранник из Управления, и голос Топотуна замирает – мы оба смотрим, как охранник несется к месту происшествия.

В Топазе после того, как застрелили мистера Уэду и лагерь чуть не взбунтовался, большую часть охранников убрали. Но здесь – военная полиция, охранники – в основном нихондзины, служба внутренней охраны – в основном белые, а еще офицеры из Управления по вопросам иммиграции и натурализации. У всех у них разные фуражки и разная форма, но заняты они одним – сторожат нас.

– В общем, – говорит Топотун, – в Хила-Ривер оград не было никаких, кроме белых заборчиков перед бараками…

Я собиралась его игнорировать, пока не уйдет, но это меня заинтересовало.

– У вас не было оград? – перебиваю я.

Он пожимает плечами.

– И вы не убегали?

– А куда? Нас не просто так посадили посреди пустыни, а колючая проволока не понравилась бы Первой леди и фотографам, которые с ней приехали. В общем, я ей так и сказал…

Я останавливаюсь на мгновение. Я, конечно, знала, что Элеонора Рузвельт посещала Хила-Ривер в апреле, но я не думала, что она и вправду говорила с кем-то из тех, кого туда поселили. Топотун идет дальше, и мне приходится пуститься трусцой, чтобы его нагнать. Обычно такое меня злит, но сейчас мне слишком интересно, чтобы злиться.

– Погоди, – говорю я. – Ты встречался с Элеонорой Рузвельт?

– Ага. Она объясняла, что нас пришлось посадить в лагеря, потому что мы не интегрировались в американское общество, как немцы и итальянцы, а я сказал ей, что мы не интегрировались потому, что нам запретили покупать недвижимость и жить где-либо, кроме кварталов, которые и так японские, так что кто виноват в том, что мы не интегрировались?

Я улыбаюсь, хотя еще несколько недель назад я решила, что он мне не нравится. Но, кажется, Топотун умнее, чем я думала.

– Но там все равно было неплохо, – говорит он, – по сравнению с этим.

Я пожимаю плечами:

– Зачем же ты уехал? Тебе так невтерпеж было стать «нет-нет»?

Теперь он замолкает, хотя продолжает идти рядом со мной. От наших шагов в грязи остаются мягкие отпечатки – мои «оксфордские» туфли и его старые ботинки, потрепанные шнурки похлопывают по коже.

– Чтобы убраться от отчима, – наконец отвечает он.

Я снова гляжу на него. Что же такого натворил отчим Киёси, что Киёси пришлось сменить лагерь, чтобы от него убраться? Я своего отца, конечно, ненавижу, но если Киёси пришлось перебраться сюда, значит, ему пришлось совсем-совсем худо.

– Черт, – только и могу я сказать.

– Ага.

– Сочувствую, Киёси.

Хм, я, получается, теперь называю его Киёси.

Он искоса глядит на меня, уголки губ приподнимаются в грустной улыбке.

– Я только надеюсь, что он не поедет за нами сюда.

Дальше мы идем к моему бараку в молчании, но это не мое обычное кипящее дымящееся молчание. Впервые за несколько месяцев мне доверили что-то важное, что-то настоящее, и со мной так давно подобного не случалось, что теперь я хочу одного – удержать это.

В кои-то веки папа не орет на меня целый вечер. Я без напоминания наливаю воды в чайник. Я приношу к печке уголь, и Стэну не приходится за ним идти. Все почти как в старые времена, когда я помогала маме с папой в магазине: пересчитывала товар, заменяла фрукты и овощи в ящиках, всегда кладя самые старые спереди, хотя все иссейки старательно перебирали груши и дыни, чтобы найти самую свежую.

Но когда папа говорит: «Ты сегодня такая молодец, Мэри», – словно это для него сюрприз, словно я долгие годы не была хорошей, прилежной, послушной дочерью, я вспоминаю, что он и тогда не умел признавать свои ошибки. Я вспоминаю, что, даже совершив промах, он всегда пер напролом, упрямство никогда не позволяло ему сменить курс или извиниться.

Стэн косится на него.

– Обязательно было это говорить, пап?

– Какая разница, – я хватаю перчатку, выхожу за дверь и иду искать пустое