У нас отняли свободу - Трейси Чи

Но потом я вижу ее испуганное лицо со слезами на глазах и понимаю, что ни в чем не виновата. Я сердито выдергиваю у нее свою руку и выбегаю из магазина. В ушах отдается немелодичный звон колокольчика.

Мисс Дженкинс всхлипывает, пока мы идем по тротуару. Уже стемнело, небо окрасилось в цвет тутовых ягод. Я слышу, как позади нас с громким клац запирают дверь. Я не оборачиваюсь. Я не хочу видеть это налитое кровью лицо, эти полные ненависти глаза.

– Что за человек такой! – плачущим голосом говорит мисс Дженкинс. – Что за ужасный человек! Мне так жаль, Юки…

Я обрываю ее:

– Кончайте плакать, мисс Дженкинс. – Как будто я взрослая, а она девочка. Как будто я ругаю ее за проступок, о котором она могла бы сама догадаться. Ведь разве она не могла догадаться? – Давайте просто поедем в лагерь, ладно?

Я стараюсь говорить мягче, словно это ей нужна защита, хотя она тут старшая. И белая.

Не знаю почему, но я ненавижу ее за это. За то, что она белая. За то, что она поставила меня в такое положение. За то, что не заступилась за меня. За то, что оказалась такой слабой, что мне пришлось быть сильной.

Я ненавижу ее почти так же, как продавца. И девочек из женской профессиональной лиги, потому что я знаю: я никогда не смогу играть с ними. И себя я тоже немножко ненавижу за то, что думала, все может быть по-другому.

Мисс Дженкинс кивает, икает пару раз и вытирает глаза. Я смотрю ей в затылок, когда она молча садится в автобус.

Мистер Грегсон тихо смотрит, как я поднимаюсь по ступенькам.

– Сочувствую, барышня, – говорит он.

– Ага, – отвечаю я, не глядя ему в глаза. Они у него голубые, как у того человека за прилавком.

Я вжимаюсь в свое сиденье, как только могу, чтобы меня не было видно.

Я думала, все снова будет нормально. Я думала, я не проиграю.

Но может быть, это я виновата, потому что только теперь поняла – пока это считается у нас нормой, такие, как я, всегда будут проигрывать.

Последние лучи света покинули небо, и в темноте единственное, что указывает на близость лагеря, – кислые миазмы канализации. За окном возникает силуэт сторожевой вышки главных ворот.

Прислонившись лбом к стеклу, я смотрю на лагерные строения, автобус останавливается, мотор затихает. Охранников больше нет, но вышки и ограду не убрали. Лагерь не расформировали. Мы указали в опроснике «да» и «да», но мы все равно здесь.

Я собираю свое обмундирование, ежась. Если с нами так обращаются, что же будет с Мэри и Айко в сегрегационном лагере, куда отправили всех япошек, отказавшихся признаваться в лояльности этой стране?

Сегрегационный центр Туллейк, Калифорния

IX

Все в ажуре, ну и ладно

Мэри, 16 лет

Октябрь 1943

В Туллейке нет даже нормальных автобусов, чтобы отвезти нас от станции в сегрегационный центр. Вместо этого нас заталкивают в армейские грузовики, где мы должны скорчиться под брезентовыми навесами, а вооруженные солдаты захлопывают за нами откидные борты и стучат по боку кузова, давая водителям знать, что мы готовы к отправке.

Мама вздрагивает.

Будь это автобус, я бы приникла к стеклу, разглядывая пустынный пейзаж, но приходится сидеть, сгорбившись и расставив ноги, как парень.

Папа неодобрительно хмыкает, но мне плевать, что он думает.

– Думаешь, Мас ездит на таком грузовике в Шелби? – спрашивает меня мой одиннадцатилетний брат Пол, когда нас начинает качать и трясти.

– Ага, – отвечает мой старший брат Стэн, – как и вэ-пэ.

– Что такое вэ-пэ?

– Военнопленные.

Полагаю, Стэнова ирония не укрылась ни от кого, даже от Пола, который поумерил свой энтузиазм и затих. Другие семьи в грузовике неловко ерзают, а дорога разворачивается позади нас вялой серой лентой, бессмысленно развевающейся в кильватере машины.

* * *

Когда мы подъезжаем к Туллейку, кто-то в задней части грузовика гневно фыркает.

Ограда здесь в три раза выше, чем в Топазе, из сетки-рабицы с колючей проволокой поверху – думаю, на случай, если кто-то попытается сбежать, – а сторожевые вышки еще выше.

Ах да, и тут есть танки. Мы даже не успеваем выбраться из грузовика, а я уже насчитываю шесть штук – приземистые серо-зеленые громадины с пулеметами на верхушках.

– Убойно перестарались, – шепчет мне Стэн.

Мама шикает на него.

Раньше я бы засмеялась. Теперь я не обращаю на брата внимания и первой выпрыгиваю из грузовика. Почва размокла от дождя, и, едва я приземляюсь, на брюки мне брызгает грязь.

Туллейк состоит из таких же рубероидных бараков, что и Топаз, но когда я иду к одному из них по противопожарной полосе, прочь от родителей и братьев, которые суетятся, пытаясь подсчитать наш багаж, кажется, что здание еще длиннее, чем в Юте.

Топаз вмещал восемь тысяч человек. Сколько же нелояльных они ожидают здесь? Десять тысяч? Пятнадцать?

Начинает моросить, и на фоне приглушенного «кап-кап-кап» я понимаю, что вокруг странно тихо. Когда мы приехали в Топаз, бойскаутский оркестр играл марши, но здесь слышно лишь хлопанье дверей и напряженные голоса. Оптимистка вроде Юки оценила бы полное отсутствие в Туллейке притворства.

Но я не оптимистка.

– Мэри, – прерывает папа мои размышления, – помоги матери.

Я оборачиваюсь через плечо, просто давая ему понять, что услышала. Замечаю, что папины усы пора подстричь. За последнюю пару дней в поезде они выбрались за пределы верхней губы, и вид у папы стал неухоженный и дикий.

Папа снова окликает меня, но я отворачиваюсь, не обращая внимания.

Весь день моя семья распаковывает вещи и обустраивается в новом жилье, выделенном лагерной администрацией.

Едва взглянув на него, мне хочется сморщиться от отвращения. Все та же паршивая угольная печь, но здесь даже не позаботились о шпаклевке – на полу голые доски, а стены не достают до стропил, так что любой звук слышно на весь барак. Добавить навозный запах, и будет совсем как в Танфоране.

Я ставлю свою койку в углу, плюхаюсь на комковатый армейский матрас и зарываюсь лицом в книгу, которую привезла из Юты.

Я уже дважды прочла ее в поезде, но это лучше, чем иметь дело с семьей.

– Лежи-лежи, не вставай, – говорит Стэн, помогая папе сметать паутину с потолка. – Мы справимся.

Я не отвечаю.

У Стэна нет никакого права жаловаться на Туллейк. Это его вина – его и папина, – что мы вообще здесь оказались. Мама хотела ответить «да» и «да», но они достали топор войны. Они хотели что-то доказать. Из-за них нас послали сюда.

– Поднимайся, – говорит папа.

Я выглядываю из-за края книги. Папа со Стэном поставили стол у печки, и папа уставился