У нас отняли свободу - Трейси Чи

Стэн, – я даже не знаю, где он сейчас, – но работы у него нет, потому что Управление сократило рабочие места из соображений экономии, и его папа не изводит постоянными требованиями налить воды в чайник, вымыть пол или еще что-нибудь сделать.

С тех пор как мы приехали в Туллейк, работу не нашел никто. Им стоило бы взять маму в столовую, потому что еда там вонючая в буквальном смысле слова, а риса почти нет, потому что один из поваров ворует его, чтобы делать саке, но все хорошие места заняты старожилами, и никто их нам не уступит.

– …Если ты не изменишь свое поведение… – папа все еще орет. Он бьет кулаком по столу. – Тра-та-та, тра-та-та… несносная… тра-та-та, тра-та-та… неблагодарная…

Я бросаю угольное ведро. Я должна быть благодарной? Потолок протекает, и приходится ставить пиалу, чтобы собирать воду, когда идет дождь. За это?

Папа все еще орет, когда я сую руки в рукава пальто, а ноги в туфли и выбегаю за дверь. Соседи втихаря подсматривают в окна. Полагаю, хотят увидеть неблагодарную дочку Кацумото-сан. Но мне не до них – я слишком зла, и вскоре я уже слишком далеко, чтобы они могли за мной шпионить.

Снаружи лагерь серый. Серое здесь все. Сереет броня танков. Сереет ил старого пересохшего озера, на котором теперь стоит лагерь. Сереет дым из угольных печей. Примитивные фонари на стенах бараков гудят и мигают, озаряя серые улицы, серые стены и ничего больше.

В Сан-Франциско каждая улица горит как рождественская елка, светофоры мигают красным, желтым и зеленым, окна светятся жизнью. Звенят колокольчики трамваев, гудят далекие сирены, люди кричат, и бурчат под нос, и слушают хит-парад по радио.

Здесь нет ничего. Думаю, потому что мы – ничто.

Бам. Где-то рядом что-то глухо ударяется обо что-то твердое. Как кулак в дверь, может быть.

Нахмурившись, я оглядываюсь вокруг.

Бам. Это мирный звук, не как от драк в Топазе, где были удары, пинки и крики боли.

Бам.

Засунув руки в карманы, я иду на звук к ближайшему блоку. Там девчонка бросает бейсбольный мяч в стену рекреации и ловит его, когда тот отскакивает.

Бам.

Это Айко.

– О, привет, Мэри, – говорит она. Такого усталого голоса я у нее еще не слышала. Такого усталого и грустного.

Бам.

– Соседи сейчас взбесятся.

– А то. – Бам. – Ну, мне же нужно как-то тренироваться.

Она снова бросает мяч, и на этот раз я его ловлю. Без перчатки руке немного больно, но Айко кидала не так уж сильно.

– В каком смысле? – спрашиваю я, бросая ей мяч.

Айко пару раз впечатывает мяч в перчатку.

– Папа не разрешает мне играть за команду Туллейка. Говорит, это не по-японски.

Я фыркаю.

– Чушь.

– Знаю. – Айко кидает мне мяч, и мы начинаем перебрасываться – я кидаю Айко, Айко кидает мне, мяч летает между нами туда-сюда.

Наконец она говорит:

– Я потеряю форму. – Она смотрит в землю, голос у нее подрагивает. – Юки на меня жутко разозлится.

– То есть?

– Когда мы вернемся в Сан-Франциско.

Я кручу мяч в руке, пробегаю пальцами по красным стежкам.

– Думаешь, ты вернешься в Сан-Франциско? – спрашиваю я, бросая мяч Айко.

Она ловит его и пожимает плечами.

Ее родители не подавали прошения на репатриацию в Японию, но мы обе знаем, что они больше не хотят быть американцами. Хотя им никогда и не разрешали ими быть.

Мяч летит высоко. Мне приходится подпрыгнуть, чтобы его схватить.

Я рада за Харано. Рада, что они осознали всю несправедливость происходящего. Поняли, что они сыты этим по горло – когда тебе твердят: «Боже, храни Америку! Это земля свободы!», а потом запирают тебя вот здесь, в тюрьме, которую никто не желает признавать тюрьмой, даже заключенные.

Но их дети – американцы, во всяком случае технически, и от этого все только хуже. Не знаю насчет Томми, но Айко совершенная американка. Она обожает бейсбол, комиксы и батончики «Чарльстон Чьюз». Что она будет делать в Японии?

– Я с тобой потренируюсь, – говорю я.

Она громко шмыгает носом. Стой я ближе, наверняка увидела бы слезы на ее лице. Но я не иду к ней. Я просто кидаю ей мяч.

* * *

В следующие выходные Айко, Томми и Стэн тащат меня на баскетбольный матч, и это меня бесит. И, что еще хуже, Топотуна они тоже берут.

Они сказали, что его зовут Киёси, но мне без разницы, про себя я все равно зову его Топотун. В киоске он покупает пакет арахиса, тщательно пересчитав мелочь – я видела, как мама точно так же считает деньги в лавке, потому что без работы нам остаются лишь наши тающие сбережения.

Похоже, Томми и Айко он нравится – это очко в его пользу. Пока мы взбираемся на трибуны, он болтает с Томми о музыке. В голосе Томми явственно слышится тоска, когда он говорит о своих старых пластинках, о тех, что пришлось продать, когда семья уезжала из Сан-Франциско. О музыкантах он говорит словно о старых друзьях, которых не видел годами, – Бинг, Дьюк, старик Бенни, Билли, Каунт.

Топотун говорит, что хотел бы послушать их вживую.

– Приезжай в Сан-Франциско, – отвечает Томми, – я тебя свожу к Золотым Воротам. Все великие там играют.

Скрестив руки на груди, я плюхаюсь на свое место, как раз когда судья дует в свисток и мяч взлетает в воздух. Отсюда не видно ограды, бараков, солдат, танков. В спортзале все вроде как будто пытаются притвориться, что они просто обычные школьники.

Но как можно забыть, что власти набили сюда столько людей, что канализация не выдерживает? Как можно забыть о несчастных случаях на производстве и нехватке продовольствия? Как можно забыть о том, что администрация не дает угольщикам достаточно времени для отдыха и защитной амуниции?

Когда Айко, Томми и Топотун радостно кричат, я корчу гримасу. Я вроде как ненавижу их за то, что они способны забыть обо всем, за то, что они тупые и счастливые, но при этом я вроде как им завидую. Иногда мне кажется, что быть тупой легче, потому что тогда я по крайней мере не была бы постоянно несчастна.

С другой стороны от Томми сидит Стэн, такой же несчастный, как я.

Я наконец выяснила, куда он ходил. Поскольку они с Томми не смогли найти работу, они пропадали в английской библиотеке. Томми учился читать ноты. Стэн читал книги по юриспруденции и изучал дела вроде дела Фреда Коремацу. Коремацу арестовали и осудили за уклонение от переселения в прошлом году, но он подал апелляцию, и Стэн внимательно следил за новостями.

Стэн у нас такой. Он знает, что делается в мире, даже если не говорит об