У нас отняли свободу - Трейси Чи

на меня, стиснув зубы так, словно старается не закричать. Полагаю, ему не хочется, чтобы соседи узнали, что он не может приструнить собственную дочь.

Я спрыгиваю с койки и выхожу за дверь.

– Эй, а почему ей можно? – говорит Пол.

– Мэри! – несется мне вслед мамин голос.

Но я не отвечаю и не останавливаюсь.

* * *

Когда я возвращаюсь, все уже поужинали и папа сидит за столом с трубкой. Пока я снимаю туфли у двери, Пол прыгает вокруг, спрашивает, где я была.

– Нигде, – отвечаю я.

Я на полпути к своей койке, когда папа рявкает:

– Прибери это.

Повернувшись, я вижу на чумазых досках пару пятнышек грязи. С мрачным видом беру из угла тряпку. Стэн тоже берет и опускается на колени рядом со мной. Словно это искупит его вину за то, что он стал «нет-нет» и мы оказались здесь.

– Полегче, – говорит Стэн спустя пару мгновений. – Ты дырку в досках протрешь. Что ты будешь делать, если папа заставит тебя весь пол менять?

Я лишь тру сильнее.

– Айко и Томми заходили, – добавляет Стэн. – Айк говорит, тут есть софтбольная команда.

– Рада за нее, – огрызаюсь я.

Мы завершаем уборку в молчании, под яростным папиным взглядом.

* * *

Я была права. Туллейк больше Топаза. В Топазе было тридцать шесть блоков, а здесь семьдесят четыре, поделенные на восемь районов. Семь из них обычные, как блоки в Топазе, но восьмой район стоит в отдалении от прочих на юго-восточном конце лагеря. Его еще достраивают, потому что каждый день прибывает все больше «нет-нет», но местные уже прозвали его Аляской – из-за расположения.

Население Туллейка уже в два раза превышает население Топаза, и число жителей растет. Говорят, что к окончанию сегрегации ожидают восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч – это в сравнении с топазскими восьмью. Я так скажу: это очень много «смутьянов» в одном месте. Что за гений это придумал?

На тот период, пока лояльные будут выезжать из Туллейка, а нелояльные заезжать, Военное управление по переселению отменило школу, но папа записывает меня в одно из тех импровизированных учебных заведений, что японские культурные организации устраивают в рекреациях.

– Это пойдет тебе на пользу, – говорит он. – Может быть, научишься каким-то манерам.

Каждый день мы говорим по-японски, изучаем японские обычаи, занимаемся японскими искусствами и ремеслами. Насколько я понимаю, предполагается, что так мы готовимся к возвращению в Японию, и некоторым девочкам это страшно нравится, но я большую часть времени читаю под партой или представляю, как протыкаю себе глаза палочками для еды.

Я не хочу возвращаться в Японию. Я и в Туллейк не хотела ехать, вот только мне всего нескольких месяцев не хватало до возраста, когда можно выбрать самой.

Однажды, когда я читаю книгу из английской лагерной библиотеки, притворяясь, будто учу иероглифы кандзи, дверь в задней части комнаты открывается, и с громким эхом к центру следуют шаги. Топ-топ-топ. Шаги останавливаются у моей парты, и краем глаза я улавливаю поношенные кожаные рабочие ботинки и шнурки, заклеенные на концах скотчем, чтобы не махрились.

Я раздраженно поднимаю голову.

В мое пространство вторгся парень моего возраста. У него волнистые волосы и рубашка в черную и красную клетку, заправленная в штаны так аккуратно, что очевидно: парень перестарался.

Словно уловив мой оценивающий взгляд, он опускает глаза.

Я сурово на него зыркаю, засовывая книгу поглубже под парту.

– Да, мистер Тани? – спрашивает учитель.

Но ответить он не успевает – кто-то говорит:

– Еще кто-нибудь чует дым?

Мы все выпрямляемся, принюхиваемся. Ребята, что сидят у грязных окон, высовываются наружу.

– Спортзал горит! – кричит один из них.

Мы выбегаем из класса, не обращая внимания на призывы учителя сохранять порядок. Компания мальчишек развела костер между свежепостроенным спортзалом и пунктом регистрации, где каждый день оформляют новоприбывших «нет-нет». Сжимая в руках чемоданы, новички удивленно моргают и тупо пялятся на пламя, пока сотрудники администрации пытаются поскорее загнать их внутрь.

– Банзай!

Мальчишки со смехом швыряют в огонь скамейку.

Хрусть!

Толпа ахает и отшатывается. Искры взмывают вверх точно бабочки. Я тоже смеюсь. Некоторые бросают на меня сердитые взгляды, но мне плевать. «Банзай» – это японский боевой клич. Стэн с друзьями так кричали, когда прыгали с дерева или скатывались по склонам дюн в старых ящиках из-под фруктов. Не знаю, хотят ли эти ребята что-то доказать или они просто глупые мальчишки, да и какая разница. Сжечь бы все это дотла.

– Что смешного? – спрашивает кто-то.

Это парень в громких ботинках. Я снова зыркаю на него, надеясь, что он поймет намек и оставит меня в покое.

– Мэри! – Слева от себя я вижу Айко – она расталкивает людей локтями, совсем как в Топазе перед магазином в день, когда привозят мороженое. Щеки у нее раскраснелись от волнения.

Я поворачиваюсь к Топотуну спиной.

– Привет, – говорю я. Айко – пожалуй, единственный человек, которого я могу выносить во всем этом проклятом лагере и может быть, во всем этом проклятом штате. В том смысле, что она хотя бы здесь тоже не по своему желанию.

– Может, нам надо что-то сделать? – спрашивает она.

Будь мы в Топазе, то может, и надо было бы. Может, если бы вся наша компания была вместе. Но мы в Туллейке, и Стэна с Томми тут сейчас нет. Только Айко и я.

Поэтому я пожимаю плечами:

– А чего суетиться?

Она моргает, а я стараюсь не обращать внимания на проступающие на ее лице обиду и разочарование. Секунду спустя Айко говорит:

– А как же пожарные?

Топотун отвечает у меня за спиной:

– У них проблемы с машиной.

Я вызвериваюсь на него:

– Тебя никто не спрашивал.

Он удивленно моргает.

– Господи, Мэри! – говорит Айко. – Зачем так грубить?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться.

– Банзай!

Хрусть!

Посредине двора еще одна скамейка летит в костер.

* * *

Мы с папой теперь ругаемся постоянно. Начинается все тихо. Папа шипит на меня за то, что я громко топаю в доме и не заправляю углы простыни. Потому что не дай Бог кто-то из наших любопытных соседей узнает, что дочка Кацумото-сан плохо убирает постель.

Но очень быстро ситуация обостряется, и папа начинает кричать, что я мало помогаю по хозяйству. Мне надо подмести пол. Мне надо постирать. Мне надо дать маме передохнуть.

– Ты заставил меня ходить в японскую школу, не забыл? – ворчу я. – А у тебя какие оправдания?

Лицо у папы перекашивается, становится уродливым и злым. Началось.

– Я глава этой семьи! – ревет он. – Ты будешь меня слушать, когда я…

«А как же Стэн? – хочется спросить мне. – Не вижу, чтобы ты орал на него».

Но я держу рот на замке. Пусть себе папа вопит.

Я не знаю, чем занимается