У нас отняли свободу - Трейси Чи

Пятн., 31 дек.

Хотя весь вчерашний день мы провели за уборкой гауптвахты, заключенных из обезьянника не выпустили. Мистер Моримото удивленным не выглядит, только утомленным.

– Как думаешь, что будет дальше? – спрашиваю я Стэна.

– Готов поспорить, Суинсон потребует, чтобы мы сели в кружок и заплетали друг другу косички. Или, может, быть, провели чайную церемонию.

Я ухмыляюсь и тру его лысую голову:

– Тогда ты выбываешь.

Он отмахивается от меня с гримасой:

– Чай с Суинсоном? Я скорее свой ботинок съем.

От упоминания о еде у меня урчит в желудке. На завтрак сегодня мы получили лишь по два ломтя хлеба.

– Может, и придется, – говорю я, – если все и дальше так пойдет.

Как и вчера, никто не выходит из барака на перекличку. К нам заходит военный полицейский и орет на нас, но никто не двигается с места. Никто даже не дергается.

Я все думаю о том, что мистер Моримото сказал о своих действиях в соответствии с убеждениями. Убеждения у нас тут у всех разные, особенно насчет того, японцы мы или американцы, хотим мы остаться в этой стране или хотим уехать, но мы все понимаем, что здесь с нами обходятся несправедливо, и это помогает действовать сообща.

Вскоре, однако, мы слышим, как с грохотом раскрываются ворота и по мерзлой земле топают ботинки. Солдаты ходят вокруг барака, колотят штыками в стены, вопят: «Подымайтесь, ленивые япошки! Перекличка! Выходите сами, или у нас есть способ вас вытащить!»

Я наклоняюсь к Стэну и шепчу:

– Они про газ? Тут у нас больные.

Он качает головой:

– Думаешь, чуточку слезоточивого газа не пойдет на пользу их носовым пазухам?

Говорит он словно в шутку, но Стэн так зол, что я почти чувствую, как гнев идет от него волнами, будто жара или холод.

Мистер Моримото вздыхает и проводит рукой по лицу.

И мы подчиняемся.

Мы гуськом выходим на морозный воздух. Он колет горло словно тысячей иголок. Позади меня Стэн начинает кашлять. Я поворачиваюсь, чтобы помочь ему, но кто-то кричит мне, чтобы я двигался.

Я колеблюсь, и Стэн машет, чтобы я шел вперед.

Мы медленно строимся, холод просачивается в наши кости, пока нас пересчитывают.

Один япошка, два япошки… восемьдесят восемь, восемьдесят девять япошек… сто тридцать япошек… сто девяносто девять, двести япошек… на гауптвахте, рассчитанной меньше чем на сотню человек.

Я уже не чувствую пальцев. Ступни в башмаках стали твердыми и тяжелыми, как лед. Люди вокруг кашляют и шмыгают носами. Через два ряда впереди один человек так трясется в своем пальто, словно вот-вот рассыплется на части. Я надеюсь, что сейчас все закончится, надеюсь, что мы сможем вернуться в барак.

Но лейтенант Суинсон с нами еще не закончил. Он расхаживает по двору туда-сюда, ухмыляясь так, словно конкурс выиграл. Потом останавливается.

– Ты, – он тычет пальцем в перчатке в мистера Моримото. – В обезьянник.

Пару мгновений мистер Моримото стоит неподвижно, но он не застыл, как иногда застываю я. Он думает. Это видно по его медленному дыханию, по напряженному взгляду – он дает Суинсону шанс изменить решение, передумать, прекратить это безумие. Это не-движение, это маленькое неповиновение – не страх, но вызов.

Потом мистер Моримото со вздохом выходит из шеренги.

Люди начинают переговариваться.

– А как насчет остальных? – хриплый голос Стэна перекрывает остальные голоса. – Мне бы не помешала смена обстановки!

– Точно! – выкрикивает кто-то.

До этого я хотел бы, чтобы Стэн помолчал. Я думал, что так ему будет безопаснее.

Но в мире абсурда действует только это, а мир Туллейка – это мир абсурда. В мире Туллейка ты гражданин и ты враг, ты чужак и ты предатель. У тебя есть права, у тебя нет прав. У тебя есть нож, у тебя есть банка солений, у тебя есть запрещенные к хранению предметы. В мире Туллейка тебя кормят и тебя морят голодом, тебя арестовывают за мятеж, за поход в кино, за нарушение комендантского часа, ты виновен, пока не будет доказана твоя невиновность, а твою невиновность не докажут никогда, потому что тебе никогда не предъявят обвинений, ты виновен и ты не совершал преступления…

– Хватит! – рявкает лейтенант Суинсон. Он показывает на мистера Моримото. – Если еще кто-то хочет к нему присоединиться, шаг вперед.

Все замолкают.

Воздух натягивается под весом нашего молчания. Зеленый лист. Гнездо, устланное перьями. Скрип ветки.

Одно движение – и раздастся щелчок, и лейтенант Суинсон сломается. Он велит утащить кого-нибудь за ноги. Он вколотит кого-нибудь в землю. Он спустит на нас военных полицейских, словно собак.

В мире Туллейка от тебя хотят подчинения, от тебя хотят смуты, от тебя хотят признания в том, чего ты не делал, и преданности тому, чему ты никогда не был предан, от тебя ждут, что ты будешь принимать эту несправедливость с улыбкой. В мире Туллейка в тебя стреляют у ворот за то, что ты пытаешься вовремя поспеть на работу, за то, что ты двигаешься слишком быстро, за то, что пугаешь белых.

Двигаешься ты или не двигаешься, застываешь или действуешь – неважно. Ты в любом случае слишком опасен, слишком желт, слишком неповоротлив, слишком туп, в любом случае слишком слаб. Тебя в любом случае арестовывают. Тебя в любом случае бьют.

Поэтому я двигаюсь.

Иней хрустит, когда я делаю шаг, один-единственный шаг, шаг вперед.

В тишине двора он звучит лавиной.

Или хрустом сломанной ветки.

Или хрустом скорлупы.

Проходит несколько секунд, прежде чем лейтенант Суинсон замечает меня в пятом ряду – и тут его глаза выкатываются из орбит. Его щеки раздуваются. На лбу, словно кусочек неба, вспухает вена.

Но прежде чем он успевает что-то сказать, прежде чем он успевает заорать и начать метать громы и молнии, прежде чем он успевает приказать, чтобы меня уволокли, остальные заключенные – все до единого – делают шаг вперед. Земля вздрагивает под нашим весом, под весом всех нас, больше двух сотен япошек, которые движутся и непоколебимы.

Но земля не ломается.

И я не ломаюсь.

Суббота, 8 января, 1944

Дорогой Мас,

готов поспорить, ты думал, что больше обо мне не услышишь, да? Прости, что разочаровываю, но так легко ты от меня не избавишься. Ты же знаешь, что с ноября Туллейк на военном положении? Ну так, похоже, военная полиция решила, что я замешан в каких-то беспорядках, потому что как-то вечером меня подхватили, точно мешок картошки, и бросили на гауптвахту гнить.

Вот почему я столько месяцев не писал. Это не из-за тебя. Это из-за меня!

Ну, в