У нас отняли свободу - Трейси Чи

с минусом по гражданству. Проснувшись этим утром, я выглядывал тебя в дожде, в струях, льющихся с ветвей, словно ты снисходил с неба, чтобы посмотреть на отпечаток ноги в земле, на прогнувшуюся ветку, на утонувшего жука, и стоит мне только свернуть вот здесь и выбраться из вот этой низины, как я тебя найду.

Вторник, 15 февраля, 1944, 20:15

Шелби, Миссисипи

Я помню день, когда мы узнали, что меня приняли в Беркли. Я получил письмо после обеда, но не открывал – ждал тебя. Помню тебя в дверном проеме, с флагом за спиной. Помню, как от тебя пахло скошенной травой. Помню, как ты сказал мне, первый и единственный раз, что гордишься мной. Ты сказал, что я – твоя американская мечта.

Мечта: сын садовника, выпускник колледжа, инженер, доктор, мальчик, мужчина, который что-то строит или что-то чинит. Обещание: в пять раз больше того, что ты имел бы в Японии. Возможности, равенство, свобода, процветание. Ты знаешь, что тебя будут ущемлять. Ты знаешь, что тебя не примут как равного. Твое имя слишком иностранное. Твоя кожа слишком желтая. Твой язык слишком легко скачет по их словам. Ты все равно отправляешься в путь. У тебя не будет гражданства. У тебя не будет собственности. Возможно, у тебя не будет даже защиты. Но ты все равно надеешься. Вот что такое мечта. Лучшая жизнь для твоих детей, и детей их детей, и детей их детей. Для Сига, Пескарика и меня.

На этой неделе закончились учения. Сейчас мы отдыхаем. Чистим винтовки. Скоро будет смотр, и, если мы хорошо себя проявим, если мы докажем, что чего-то стоим, нас отправят воевать.

Суббота, 19 февраля, 1944, 22:00

Шелби, Миссисипи

Каким-то чудом я продержался до выходных и сегодня пошел в город, где в кинотеатре показывали «Кровь на солнце» с Джеймсом Кэгни. Не знаю, чего я ждал. Я знал, что это пропагандистский фильм, но, думаю, после всего, что было, я питал какие-то надежды.

«Кровь на солнце»: американский журналист в Токио разоблачает японский заговор по установлению мирового господства. Мальчики бы обплевались, папа. Я обплевался. Как обычно, все исполнители основных ролей белые, даже те, кто должны быть японцами. (Откуда им взять японских актеров. Мы все в лагерях.) Мне пришлось смотреть, как они расхаживают по экрану с накладными веками и уродуют оба моих языка всякий раз, когда открывают рот. Звуки в кинотеатре: тяжеловесная речь актеров, восторженное молчание зрителей, впитывающих каждую полную ненависти сцену, парень позади меня снова, снова и снова бормочет: «Поганые япошки».

Я оглядывал зал, лица зрителей были почти прозрачными в свете прожектора, ненависть бурлила в них, как кипяток.

Наутро после твоей смерти мама не встала с постели, и мы не стали ее просить. Я приготовил Сигу и Пескарику завтрак. Звуки на кухне: далекие сирены, в квартале от нас Ям-Ям разучивает Бетховена, хлопья падают в прозрачные стеклянные миски, у Сига молоко капает с ложки. «Папин флаг», – сказал он, и мы все посмотрели в прихожую, где на столике у двери лежал звездный треугольник.

Я поднимал флаг, когда тебя не стало. Мне пришлось научиться складывать его, когда тебя не стало. Пополам в длину и снова пополам. Завернуть с угла, снова, и снова, и снова, пока не останется лишь сине-белый клин. Я следовал оставленным тобой складкам – по крайней мере, старался. Я хотел оставить твой флаг, когда мы уезжали из Сан-Франциско, но места не хватило.

Воскресенье, 20 февраля, 1944, 19:45

Шелби, Миссисипи

Сегодня я немного побродил по городу. Ты знал, что здесь отдельные питьевые фонтанчики «для белых» и «для цветных», отдельные входы, отдельные сиденья, никакого равенства? Когда в Японии ты мечтал об Америке, знал ли ты, что тут нигде нет равенства? Понимал ли ты это? Понимал ли это я?

Я встретил еще одного солдата, Леонарда Томаса, черного парня из Лос-Анджелеса. Мир тесен: он знает Кими, сестру Ёса, друга Стэна. Он делился с ней обедом в начальной школе. Она любила вишню, сказал он со смехом. «Косточками мы кидались в наших братишек». Мы с Леонардом стояли на тротуаре и разговаривали, и тут к нам подошли трое белых парней, они шли шеренгой, словно по улице ползла огромная белая борона. Я абсолютно машинально посторонился, и Леонард посторонился, и тут я задумался, как это мы так приучились отступать, сжиматься, чтобы белым досталось больше места. Когда они проходили мимо нас, один из парней задел руку Леонарда с нашивкой в виде американского флага.

Белый оскалился: «А ну, с дороги, малой!»

* * *

Я до сих пор об этом думаю. Леонард – взрослый человек, человек в форме, солдат, американский солдат, а для них он все равно «малой». Он напрягся, но лишь на миг – если не смотреть пристально, то и не заметишь, – лишь на миг он вскипел, заискрился гневом. Секунду спустя он отвел глаза, словно так он мог заставить белых уйти, не требовать, чтобы он извинился, не приставать к нему дальше.

Я видел, как люди делают такое раньше. Я делал так раньше, много раз. Месяц спустя после твоей смерти я подрезал сливовые деревья Элдерманов, так же как ты делал это два года. Они несколько часов смотрели, как я работаю, а когда я закончил, заявили, что не будут мне платить, потому что я не тот япошка, которого они нанимали. В январе 1942-го, когда я шел к машине, к твоему «шевроле», за мной увязались четверо белых, которые твердили, что косоглазым не место в этом районе. Я видел, как половина Японского квартала толпилась на тротуаре со своими вещами, со всем, что у них было в этом мире, а вооруженные солдаты загоняли их в автобусы, чтобы увезти из единственного дома, который эти люди знали в своей жизни.

Мы с Леонардом не говорили об этом, пока не пришло время возвращаться в Шелби, и ему пришлось сесть в задней части автобуса, а я, как всегда, застыл в раздумьях на границе «цветной» секции, а потом сел на место, помеченное «для белых». Хотя я не белый и никогда им не был – только не в Америке. Я подумал о Стэне и его друге Ёсе, противостоящих армии в Туллейке, той же самой армии, форму которой я ношу, форму которой носит Леонард. «Это неправильно» – сказал я ему, сидящему позади меня. Мы были окружены: белые лица, белые леди, белые перчатки, белые мужчины. Мы были солдатами – и врагами, и воевать приходилось на многих фронтах. Леонард покачал головой и пробормотал: «Ты только сейчас это понял?»

Я почувствовал, как воздух выходит из меня, словно ветер покинул флаг – теперь это уже не