У нас отняли свободу - Трейси Чи

В ночь перед Перл-Харбором вы ели бульон одэн – идеальная трапеза для зимнего вечера. Твоя мать была в розовом платье. Твой отец разбирал бумаги за столом, а ты читала Гертруду Стайн, пытаясь понять, что, черт побери, та пытается сказать.

Ты пила сдобренный алкоголем пунш в этом самом бараке в тот вечер, когда Мас, Фрэнки и Шустрик уезжали на подготовку. Ты блевала за уборными, а Бетт держала твои волосы.

Когда Кацумото и Харано собирались в Туллейк, ты провожала Айко к ее бараку, а она старалась не плакать.

Ты до смерти устала от прощаний.

– Эй, Сиг, – кричит Юки, – что ты первое сделаешь, когда доберешься до Чикаго?

Он ухмыляется:

– Пописаю, наверное.

Ям-Ям шлепает его штанами.

– Ай, – он театрально потирает плечо. – Вы и учеников своих так колотите, мисс Оиси?

Ям-Ям показывает ему язык. Она теперь учит второклашек в одной из начальных школ лагеря. Ты не видела, как она ведет уроки, но готова биться об заклад, что преподаватель она превосходный. Она годами практиковалась на своем младшем братишке Фреде.

– Мои ученики умеют себя вести, – ехидно отвечает она.

9 часов

МУЗЫКА

Сиг еще не собрал вещи, но вам всем уже надоело на него смотреть, так что Юки включает радио Маса, наполняя барак музыкой. Она затопляет пустой шкаф Маса, разливается по полу, образует озера в раскрытых чемоданах Сига. Интересно, догадывался ли Мас о чем-то? Не потому ли он притащил приемник в лагерь, не потому ли включал его на полную громкость, когда не было слов, не это ли помогало нам держаться все эти годы?

Музыка создает связь, соединяющую всех, всех, кто ее слышит: тебя, Юки, Ям-Ям, Сига, Пескарика, Шустрика, соседей, лежащих в своих постелях, кривящихся от шума, прижимая подушки к ушам.

Примостившись на краешке стола рядом с Шустриком, ты слушаешь, как Сиг без умолку болтает про Чикаго. Там полно нисеев, говорит он, и почти все они из лагерей. У них есть хостелы, японские продуктовые магазины, церкви, молодежные клубы, все что нужно, чтобы устроиться. Танцы каждую субботу. Кино каждый вечер.

– Господи, как я соскучился по городской жизни, – говорит Сиг.

– Да ну, – Шустрик пожимает плечами. – Чикаго – это не Сан-Фран.

Он не разговаривает с тобой. Он на тебя даже не смотрит. Но каким-то образом он весь обращен к тебе. Ты не касаешься его, но ощущаешь его, его рука рядом с твоей – меньше чем в дюйме и одновременно в сотне миль. Это притяжение. Это чревато катастрофой. Отставишь мизинец – и он в тебя врежется.

Песня по радио меняется. Джимми Дорси воркует в динамиках «Целуй меня снова», и ты задумываешься: если когда-нибудь вы все опять услышите эту песню, где бы вы ни были – Шустрик в какой-нибудь французской деревушке, а Сиг со своим чемоданом в вонючем чикагском хостеле, – ощутите ли вы эту связь снова?

Эту песню, это воспоминание, этот вечер.

Последний вечер.

8 часов

ТАНЦЫ

Немножко с Шустриком. Немножко с Сигом, с Ям-Ям, с Юки, с Пескариком, который наступает тебе на ноги. Теперь – джиттербаг. Теперь – линди-хоп. Теперь – весткост-свинг.

Вы немножко танцуете все вместе – никто не знает фигур, и всем плевать, ноги взлетают, руки машут, на коже выступает пот, из горла рвется хохот.

Ты немножко танцуешь одна, потому что за каким чертом тебе партнер. Ты танцуешь под голой лампочкой, бедра покачиваются, руки и ноги как вода. Ты чувствуешь, что ты волна. Ты чувствуешь, что полна могущества.

Ты чувствуешь, что Шустрик на тебя смотрит.

Тот самый миг. Он принадлежит тебе. Им не нужно ни с кем делиться. Особенно, если от этого ты расколешься, как уже раскалывалась на части столько раз.

Мама.

Папа.

Мас.

Фрэнки.

Стэн.

Мэри.

Томми.

Айко.

Бетт.

Теперь – Сиг.

Теперь – Шустрик.

Ты слишком много потеряла, чтобы снова отдавать часть себя.

7 часов

ПРОЩАНИЯ

Полночь, и кареты превращаются в тыквы.

Время пришло. Теперь – в последний раз.

Шустрик достает из кармана сложенный квадрат бумаги. Складки на нем глубиной напоминают каньоны – похоже, лист складывали и раскладывали столько раз, что он готов распасться на части.

Шустрик передает листок Пескарику:

– Подпиши для меня, ладно?

Краем глаза ты замечаешь рисунок: крыльцо, как в Японском квартале, мальчик.

Пескарик наклоняется, чтобы нацарапать что-то внизу листа, и тебе больше ничего не видно. Когда Пескарик снова складывает рисунок и возвращает Шустрику, в глазах у него стоят слезы.

Шустрик кладет листок в карман рубашки и хлопает по нему ладонью, чтобы удостовериться: рисунок на месте.

– Эй, малыш, – мягко говорит он, – не плачь.

Пескарик кивает и вытирает глаза.

Шустрик ерошит ему волосы. Прощается с Юки и Ям-Ям.

Теперь – Сиг.

Вообразите: они уставились друг на друга. Со своего места ты почти видишь, как они складываются в одно целое, эти двое парней, точно кусочки пазла, их локти и плечи слиты воедино годами, приключениями, ободранными коленками и школьными наказаниями.

Тут Шустрик напрыгивает на Сига. Они полуобнимаются-полуборются по всей комнате, врезаясь в стулья и койки.

А потом останавливаются.

Теперь они просто обнимаются, застыв посреди барака, а мир вращается вокруг них, время ускользает от них, все быстрее и быстрее, утекает, неподвластное им.

Двое мальчишек, что любят друг друга, и один из них уходит на войну.

6 часов

ПРОГУЛКА

Шустрик предлагает проводить тебя до твоего барака, и ты не можешь отказать.

Ты держишься изо всех сил. Вцепляешься ногтями.

Если бы ты знала тогда, ты бы помогла маме вымыть посуду. Отложила бы книгу. Сказала бы папе, что бумаги подождут.

Ты бы обняла Айко, когда та заплакала.

Осталось четыре блока. Три блока. Два.

– Шустрик, ты боишься, – спрашиваешь ты, – того, как все будет?

Ты не добавляешь: «Потому что я боюсь».

– Ой, я стараюсь об этом не думать.

– Почему?

Он шаркает ногой по пыли и говорит, не глядя на тебя:

– Так это от меня уже не зависит. Мое будущее мне больше не принадлежит. Оно теперь собственность правительства США, как и я.

Ты понимаешь, что это глупо, но на мгновение ощущаешь вспышку ревности к собственному правительству.

– Я пойду куда скажут. Буду драться с кем скажут, убивать кого скажут, умирать… если скажут. Так что нет смысла думать о будущем, понимаешь? Есть только «сейчас». Только «сейчас» принадлежит мне.

Ты хочешь взять «сейчас», словно быка за рога, но бык несется в будущее и уже ускользает из твоих пальцев.

Вы почти пришли.

Теперь – уборные.

Теперь – душевые.

Теперь – прачечная.

Теперь – твоя дверь.

Ты сжимаешь руки в кулаки. Впиваешься в ладони ногтями.

Это то самое мгновение, и ты