У нас отняли свободу - Трейси Чи

гордо реющий в вышине символ, а просто кусок ткани, потрепанной и обвисшей. Я знал, я давно знал, я просто не хотел признавать, как ты с твоими мечтами никогда не хотел признавать, какова эта страна и какой она была всегда.

Понедельник, 21 февраля, 1944, 21:30

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, я стараюсь помнить, чему ты меня учил. Подбородок вверх. Спину прямо. Подставь другую щеку. Но если мы так и будем молчать, поймут ли они когда-нибудь, что неправы?

У нас пополнение – сорок офицеров, лейтенанты и выше, все белые. Все наши офицеры белые. (В 100-м батальоне до того, как их послали на фронт, был офицер корейского происхождения, но они сейчас воюют в Монте-Кассино, в Италии.) Как долго белые говорили нам, что мы можем, а чего не можем делать, где нам можно, а где нельзя жить, кого мы можем, а кого не можем любить, кем мы можем, кем не можем быть? Ты хотел, чтобы у меня была возможность выбирать: сын садовника, выпускник колледжа, инженер, доктор, мальчик, мужчина, которой что-то строит или что-то чинит.

Пескарик работает в Топазе в школьной газете. Можешь в это поверить? Он уже в одиннадцатом классе. Он посылает мне газету вместе с каждым письмом и указывает, какой комикс он нарисовал и какие статьи написал, и я вспоминаю, как мы с тобой сидели за столом на кухне, проверяли домашнюю работу, решали кроссворды, рассматривали мой табель. Думаю, ты бы им гордился, папа. Он говорит, что собирается стать журналистом, рассказывать все как есть людям, которым нужно это услышать.

Я за это сражаюсь, папа? За право Пескарика решать, кем он станет? За его право говорить правду, говорить что-то, не боясь за свою безопасность? Я думал, что знаю, зачем я здесь, почему я записался добровольцем: чтобы доказать, что мы заслуживаем свободы и справедливости, как все остальные. Но лишь немногие – немногие белые – обладают этим.

Все говорят, что прибытие новых офицеров означает нашу скорую отправку на фронт. Вопрос: Атлантика или Тихий океан? Европа или Япония? Люди, которые похожи на наших офицеров, или люди, которые похожи на нас?

Суббота, 4 марта, 1944, 21:00

Шелби, Миссисипи

Сегодня был смотр. Нас выстроили на плацу перед начальником штаба. Видел бы ты нас, папа. Мы выглядели как солдаты: неподвижные, сосредоточенные, все как на подбор. На пятерку с плюсом. Начальник штаба был немногословен – прошел вдоль шеренг, задавая вопросы то одному, то другому. Звуки: приглушенный голос, «Так точно, сэр!», американский флаг хлопает на ветру – хлоп! хлоп! хлоп!

Позже, в клубе, я сказал Леонарду, что начальник штаба был доволен. Леонард вздохнул и поднял стакан: «Тогда можешь сказать своей заднице “прости-прощай”».

Подбежал Шустрик, чокнулся с Леонардом. Счастливчик, ему дали отпуск. Он поедет в Юту. Он попрощается со своей семьей, с Сигом, с Кейко, чью фотокарточку он носит в кармане.

Говорят, уже скоро. До приказа осталось, наверное, меньше месяца. Мы с Леонардом снова подняли стаканы. «За наших мам». За его маму, которая не хотела, чтобы он шел в армию, которая говорила, что эта страна не стоит того, чтобы отдавать за нее жизнь, и за мою маму, которая знала – ты бы хотел этого. «И за яблочный пирог»[16], – добавил я тихо.

Мы не сказали: «За доброе имя, за деньги на житье, за понимание, что больше не надо о них беспокоиться». Мы не сказали: «За оскорбления, которые нам пришлось проглотить, за те времена, когда нам приходилось отводить взгляд, за все те способы сделать нам больно, которые они придумали, за комендантский час и конфискации, за тысячи переселенных, за лагеря, за суды Линча, за сегрегацию, за бабушек и дедушек, что жили в рабстве, за матерей, которые молятся о лучшей жизни, за отцов, что мечтали о свободе, за отцов, чьи мечты не осуществились, за то, как оно есть и всегда было, за будущее и за наши надежды на него». Нам это было не нужно. Мы сражаемся за все это, хотим мы того или нет.

А рядом парни-нисеи пели «Великий старый флаг».

Воскресенье, 12 марта, 1944, 11:15

Шелби, Миссисипи

Сиг подает на переселение в Чикаго. Он трепался об этом с прошлого года, но я не думал, что он и вправду решится. Тут ведь работа и все прочее. Этот дурачок даже не позаботился о работе и жилье. Ты знаешь Сигео: он сначала прыгает, потом думает. Я говорил ему написать в чикагский офис Управления, чтобы устроиться, но он заявляет, что поселится в хостеле для японо-американцев и немного прощупает почву. Этого парня ну ничем не прошибить.

Я волнуюсь за него, папа. Я волнуюсь из-за «сезона охоты на япошек», из-за нисеев, на которых нападают в поездах, из-за разбитых окон японских домов, из-за пожаров на нихондзинских фермах на западе. Я волнуюсь – как он будет там, в Америке?

Я хочу верить в добро и зло. Вот так – правильно. Вот так – нет. Вот граница. Вот вопрос: если я пойду воевать за Америку, если я пойду убивать за Америку, если я поддержу Америку, которая не поддерживает меня, буду ли я поддерживать моих угнетателей? Буду ли я убивать их врагов, чтобы потом они убили меня? Я пошел добровольцем. Я хотел служить. Но кому я служу, папа? Что я здесь делаю?

Среда, 15 марта, 1944, 16:30

Шелби, Миссисипи

Дорогой папа, прошлым вечером мы получили приказ готовиться к передислокации на морские территории. Мы почистим оборудование, получим новую форму, упакуем оружие, джипы, минометы. Мы запрем бараки и заколотим двери уборных. Мы хорошенько отскребем котелки, чтобы не захворать на поле боя. В Шелби нам осталось быть совсем недолго, а потом… твой сын пойдет воевать.

Сейчас весь барак потрескивает от нервного возбуждения, словно от статического электричества. Кто-то пробегает мимо тебя – и тебя шарахает током. Это напоминает мне переселение. Тебе велят ехать, и ты едешь. Никто не знает куда. Никто не знает, что тебя там ждет. Из знакомых вещей – лишь те, что можно нести на себе: письмо, фотокарточка, кусочек дома. Остальное приходится оставить. Остального себя приходится оставить.

Думаю, я оставил лучшее, что было во мне, с Сигом и Пескариком, со Стэном и Томми, с Фрэнки и Шустриком. Кусочки меня словно рассыпаны по всему континенту: Топаз, Туллейк, Шелби, Чикаго. Я пытался быть скалой, опорой, стеной. Но без них я рассыпаюсь, папа. Я говорил, что начал тебе писать на следующий день после твоих похорон, веря, что если буду тебе писать, то не потеряю тебя, но кажется, я тебя потерял. Кажется, я потерял себя.

Узнаю ли я твой голос, если услышу его?

Хотел