Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

карт. Они же играют азартно, на деньги. Только бы не прекратили игру! Только дойти бы до той вон покосившейся стойки в перилах, что на фарватере реки! Всегда трудно начало. А начал что-то, как ни трудно, ни тяжело, считай, половина целого сделана, а половину осилил, остальное дастся вдвое легче, быстрей.

Левая рука коснулась стойки на половине. Теперь должны пройти остальное. Они, немцы, там еще поиграют! Еще поканителятся, кому идти по деревне, добывать на выигрыш яйки и млеко. Тут и канители вместе с карточной игрой надо не больше, чем на две минуты, даже на полторы. Теперь уже на минуту! Так что пройдешь, лейтенант, победишь! Ты от медведя ушел (от танкового удара по дивизии), от волка ушел (от бомбежки их пикировщиков), от лиски сколько раз уходил (от преследований уже в окружении), а от зайца (от какого-то фрица, картежника) немудрено уйти.

Но и еще один приступ страха испытал Ялов, пробегая, уже не вышагивая спокойно, а пробегая последние метры по лавам: убьют. Волосы с той стороны головы, откуда лететь пулям, начинали подниматься вместе с кожей, отдирая ее от черепа, — смерть! Застучит там, в проеме колокольни, их пулемет, хлестнет очередью поперек реки, и все кончится: ни реки не будет, ни неба, ни дышащего в затылок Елсукова, ради которого шел. А пока небо не проваливалось в тартарары, река текла в ту же сторону, даже играючи плескалась на мелководье, а под ногами оставалось все меньше досок настила. Последняя! Захрустел песок, защебетала по-птичьи подсохшая галька, и уже кинулась под ноги молодая трава.

Пулемет застучал, когда окруженцы бежали, прикрываясь кустами. Спохватились-таки картежники. Но они, наверное, спохватились, сами заслышав стрельбу. Только никакая стрельба теперь Елсукова и Ялова не страшила. Они были в надежном укрытии ивняка и ольховника, держали направление на три елки, что возвышались вдали. Остальной народ их группы был уже там. Люди одевались и обувались, сидя под елками. И все-таки одного не было, Лихова. Лейтенант уже хотел спросить, где Лихов, Килин, соскочив с пенька, доложил:

— Одного нет, но сейчас будет. Поплыл еще на тот берег.

— Забыл что-то?

— Решил перегнать плотики, может, пригодятся другим.

4

Ночевки под одной крышей, чаще из веток, коры и бересты, еда из общей посуды где-нибудь в лесной чаще, за одним пнем, одинаковые для всех трудности и опасности, боязнь нарваться на немцев — все это сближало окруженцев, они больше узнавали один о другом, научились распознавать друг друга на расстоянии по голосу и в ночной полутьме по общим контурам тела и, конечно, привыкли одинаково именовать каждого, окликать.

Так командира своего, Ялова, все называли не иначе, как «лейтенант», коротко и емко, что в условиях походной жизни, полной неожиданностей и опасностей, было немаловажным. Родиона Лихова звали или «Лихов» или «сибиряк». «Вон сибиряк разжигает костер»; «Пусть идет туда Лихов». Дезертир и самострел, оба мордастые, с выпирающими костями плеч, коленей, локтей, оба от дикого волоса и пыли белесые, оказалось, еще тезки, Семены. Потому и звать их стали тезками или Семенами; или — «Семен Левая ручка» и «Сенька Быстрые ноги», — это в отсутствие их и нечасто, в присутствии тезок частенько звучало: «Семен Первый» и «Сенька Второй». Пронумеровал их Семен Первый. Он был старше годами, считал себя во всем лучше, первее своего тезки; и образование у него, хвастался он, было чуть ли не среднее, маленько не кончил техникум советской торговли; и жил он, по его словам, в городах, занимал крупные должности, перед самой войной в системе «Главбакалеи», условия были — не хватало только птичьего молока; да и «Птичье молоко», конфеты такие, появилось бы, если б не помешала война.

Не в пример спутникам, Семен Первый то и дело вспоминал свою довоенную жизнь, говорил о ней с упоением. Для рассказов о всех работах и должностях ему не хватило бы и десяти лет блуждания по лесам и болотам, он не умолкал ни у потрескивающего костра, ни в кое-как излаженном шалаше перед тем как заснуть. Нельзя было из-за предосторожности говорить полным голосом, шептал на ухо тезке, но так, что слышали остальные.

В этот день лес попадался редкий, с прогалинами, и путники, опасаясь быть обнаруженными, меньше двигались, больше сидели в кустах, а пополудни очутились на краю чистого поля, и лейтенант Ялов скомандовал: «Обратно! Будем дожидаться потемок». И уж тут-то, в раскидистом ивняке, куда они забрались, Семен Первый поотводил душу, порассказывал, больше шепотом, про свою ранешную вольготную жизнь. Ялову надоела его болтовня, и он выбрался из кустов, сказал, что сходит, понаблюдает за пролегавшей неподалеку дорогой. Немного погодя, не выдержали напасти и Родион с Елсуковым, перебрались под куст по соседству и даже заснули на какое-то время.

Лихов проснулся — каркнула, пролетая, ворона. Перевертываясь на другой бок, разбудил Елсукова, тот заворчал, что не дают спокойно вздремнуть. И тотчас оба прислушались, приподняв головы.

— Говорит! — сказал Родион.

— Рассказывает, — подтвердил Елсуков. — И знаешь, не только о себе — о других. Разбираешь?

Теперь, когда его предупредили, Родион разбирал каждое слово в торопливом шепоте с прорывающимся смешком.

— …Ты думаешь, он какой-то такой, на все сто патриот? Не больше, чем мы. И, как нам, ему хочется жить, и, как мы, он тоже смерти боится. Еще больше боится! Я знаю эту интеллигенцию, только делает вид… А чтобы смело по жизни, грудью вперед…

— Так вот идет грудью вперед на восток, — тихий шепот и слабые возражения Сеньки Второго, — во всем командирском, не содрал с гимнастерки ни петлицы, ни кубари… чтобы сойти, если какой случай, за рядового.

— Подумаешь, что-то с себя не содрал! Он и должен во всей форме идти, раз кадровый комсостав. А идет на восток, так куда ему больше, в пасть немцам? Да они его — ам, и нет его. Да попадись мы сейчас в плен, немцы и нас с тобой из-за него, из-за остальных сразу пустят в расход.

— Мы-то при чем?

— При том самом, что вместе идем, а кто кого ведет, неизвестно, потому как у них оружие, а у нас тоже оружие: у тебя и у меня по ножу. У Елсукова, правда, еще и пудовые кулаки…

— И что ты, спросить тебя, предлагаешь? — шепот Сеньки Второго.

— Да ничего, просто так говорю.

— Гм-м! — выдавил из себя Елсуков с возмущением и громко, чтобы слышно было там, в ивняке, и два Семена услышали и притихли. — Если даже и просто!.. — И зашептал на ухо Родиону: — Ты слышал, сибиряк, что они говорили? Все слышал? Так