Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Из Сибири, с Чулыма-реки.

— Стало быть, жди, сибиряк, побегу за добавком. Я сильно не задержу.

Он не задержит! Да если и задержит на час ли, два, надо ждать, без продуктов, прячась от живых людей, далеко не уйдешь. А что он, бригадир, дал тогда, утром? Две буханки печеного хлеба и два котелка творога из-под сепаратора. На семерых. Приземлились возле пенька и, не переводя дыхания, съели. Как видно, не понадеялся дядька, что дает своим людям, достойным; теперь, когда привели лошадь с телегой, изменилось мнение, подобрел.

Родион, оставшись без него, забрался в передок брички, облокотился на колени. Правого плеча и колена касалась голова лошади, обдавала парным и теплым дыханием. В нем было что-то домашнее, в этом дыхании. А дома самого не было. Над головой свисали ветки голенастых ветел, шевелившихся на ветру, отчего по рукам Родиона, по коленям, по черной, без единой травинки земле метались солнечные зайчики. Да и где теперь его родной дом? В Займище? Та давняя жизнь уже и забылась. На реке Чулым, в поселке Кипрейная гарь! Там мать, там Аля и Ленька, но возврата скорого туда нет и может не быть. Теперь самое близкое для него и родное то место в лесу, где Ялов со спутниками, ничем особенно не приметное, если не считать, что мокрое и гнилое. Они надеются на него, Лихова, ждут. Наверно, разобрались с документами, одни, менее важные, сожгли, другие, обмотав плащ-палатками и сунув в ящики, закопали, а самое нужное лейтенант сложил в полевую сумку, понесет с собой; теперь сидят у костра, отмахиваясь от комаров, посматривают, вот-вот появится из-за кустов с мешком продовольствия на горбу их посланец. И Родион ждал, тоже с нетерпением ждал, когда он сможет получить от бригадира Перфильева кое-какие продукты в мешке и потом выйти к своим и с победным видом вытряхнуть перед ними все принесенное: вот, берите и ешьте. Досыта! Это будет его самая счастливая минута скитальческой жизни. А жизнь эта трудна и опасна. Ведь какая образовалась в окружении пестрая группа: лейтенант, самострел и дезертир, прилепившийся к военным гражданский и два бойца из пехоты. И ничего, не разбегаются в разные стороны, выходят к своим, добывают себе продовольствие. Еще бы разжиться капитально патронами, те, что были, уже на исходе, тогда можно бы и пострелять при случае фрицев. Не все их бояться, пусть побаиваются они!

В стороне хрустнула ветка, опять хрустнула, и скоро из-за ольховых кустов выбрался с тяжелым мешком на плече бригадир Перфильев.

— Заждался тут, сибиряк? Зато не зря ждал. — Он нерезко оттолкнул локтем морду лошади и положил мешок в бричку, из него, незавязанного, вывалились на объедки сена каравай черного хлеба и звенья копченой грудинки, явно домашнего изготовления. — Получай и неси своим верным друзьям, пусть едят на здоровье и выходят к своим, потом всем скопом — на немца и обратно. Так там и передашь остальным.

— Хорошо, — вполголоса сказал Родион, засмущавшись.

— И не думайте, что колхоз вам дает только за лошадь с телегой. Больше — за другое, за самое важное, что еще сделаете. А лошади, лошади у нас есть. Лучших отдали в свою армию, а другие, поплоше, но ничего, тоже справные и езжалые, остались в колхозе, только мы их не держим на глазах у фашистов, хороним в кустах. Я не всю правду утром сказал, не уверенный был, что вы за люди, думал, какая-нибудь бродежня. Есть такие, шатаются по белому свету и стучатся в наличники. Дезертиры, говорят, появились, скрываются по лесам. Но — хватит о них. Завязывай куль и неси. Путь добрый!

— Спасибо. Спасибо, — повторил с дрожинкой в голосе Родион: столько у человека доверия! — Как хоть звать вас по имени, отчеству, чтобы запомнить?

— Перфильев. Перфильев, и все.

— Гнедко, надеюсь, пригодится, Перфильев?

— Почему же не пригодится? Справный конь. И тележка пригодится в хозяйстве. И сбруя… — Он подхватил из брички хомут, стал надевать на Гнедка. Видя, что окруженец уже пристраивает за плечами мешок, посоветовал: — Спички там, завернутые в тряпицу, не подмочите. А то без спичек в пути как без рук. Кроме сала в мешок положено свежей баранины, за нее беритесь сегодня же, может испортиться. А теперь, сибиряк, прощай, ручкаться некогда. Что навестили своих, благодарность.

— И вам благодарность. За все!

Через полчаса Родион был у своих. Они сидели рядком на валежине, успев распорядиться имуществом, но что сожгли, что закопали, понять было невозможно, никаких следов поблизости не осталось. Каждому был приготовлен рюкзак с кое-какими вещами и документами, а перед Елсуковым лежало что-то огромное, завернутое в брезент и обвязанное шпагатом; по бокам были пристроены лямки, чтобы тоже нести на горбу.

Родион, как было задумано, бросил к ногам спутников принесенный мешок и, сорвав с него вязку, вытряхнул содержимое на траву. Кроме кругляков печеного хлеба, мяса и сала, тут были мешочки, набитые шуршащим горохом, хрустящей лапшой; из отдельной дыроватой тряпицы выпирали углами коробки со спичками; и было тут несколько пар холщовых портянок и шерстяных, домашнего вязания носков.

— Получайте! — победно сказал Родион. Хотел рассказать, как встретился опять с бригадиром колхоза, о чем говорили, а главное, как смущался при похвалах этого доверчивого и добросердечного человека, да спутники особого любопытства к подробностям его похода не выказали, они сидели, раздумчиво потягивая самокрутки, потому от дальнейших словоизлияний воздержался, только спросил, обращаясь к Ялову: — Как понесем?

— Рассуем продукты по вещмешкам и, никому не в тягость великую, понесем. Шерстяные носки и портянки раздадим остро нуждающимся. Елсуков, ты говорил, на портянках одни дыры, — получай целенькие, неношеные. — Лейтенант подхватил из кучи одну за другой две портянки и бросил их Елсукову. — Килин, жаловался, что хлябают сапоги, получай пару носков. Лабутенков… есть у тебя в чем-то нужда? Нету? Хлеб и все остальное — по «сидорам». Быстро! — Он дождался, с разбором и дележкой покончили, пристроили за плечами поклажу. — Можно двигаться? Что там у вас, Килин и Елсуков? Удлиняете лямки?.. Готово? Пошли!

3

Лейтенант Ялов знал, что путь им перегородит река, она значилась на карте, но он не думал, не предполагал, что река будет такой широкой и многоводной, они подошли к ее берегу всем скопом и оробело попятились: вода шла вровень с кромкой дернистого берега, шла одним дружным потоком, неудержимо, несла на себе по-разбойничьи набитый лист и ветки деревьев, кору, хвою, щепу. За рекой начинались заливные луга, там, казалось, всплыли и чудом держались всяк на своем месте ивовые кусты. Заречный берег терял свои очертания,