Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

гуськом тянулись с реки к бонам, нацеленным концами на берег, и по самим бонам, вжимая их в воду, прыгали в береговой мокрый песок; по привычке все стекались к зимней будке-обогревалке. Тут и встретил их начальник рейда. Они обступили его.

— Ну как?.. Как с обещанным?

— С каким именно? — будто бы не понял Родион.

— Еще спрашивает с каким!

— Посмотрите на него, субчика, он даже не знает!..

— Прикидывается!..

— Морочит нам головы! — подхватывали, кто обиженно, а кто и не скрывая зла, подходившие мужики.

— Сколько будем упражняться с лозой? Ни работы, ни заработка. Давай проволоку!

— Иначе не будет работы? — спросил Родион и, так вышло, подлил масла в огонь, рыжеватый мужик не из его бывшей, из соседней бригады подался вперед бородой, как бы занявшейся пламенем.

— Взялся за гуж, будь дюж. Нечего измываться над такими, как сам. Или стал начальником, можно? От тебя требуют работяги, а ты им — начхать?

— И верно, Родион, раз ты крупнее и крупнее начальник, — заговорил Осип Макарович, пробиваясь сквозь толпу и волоча за собой кума, — и раз ты над нами поставлен — давай! Мы новый план по силе возможности будем тянуть, не отстанем, но и ты не засекайся пегашкой.

— Вынь да положь проволоку!

— Положь!

— Ну что же… — Как раз подоспела груженая подвода, Родион одной рукой взялся за прясло, другой подхватил с воза моток. — На! — И бросил под ноги старику. Набрал тугих мотков в обе руки и побросал в песок. — Нате! И чтоб — покончить о ней разговор! Мало этой, привезем еще и еще! Чтобы не страдал из-за нас план!

Люди, немало удивленные тем, что произошло, на какое-то время примолкли, потом стали наклоняться над проволокой, робко и неуверенно щупать ее и пробовать вязать; наконец заговорили, позабыв раздражение, обрадованно, хвалили, что хороша проволочка, не толстая и не тонкая, в самый раз вязать бревна в пучки. Заключение сделал, как самый старший и авторитетный, Осип Макарович:

— Вот это да, постарался Родион Аверьянович, удружил мужикам. Нам с кумом она как бы и ни к чему, — старик легонько пырнул пучок проволоки носком сапога, — мы с ним при лошадях, но вот застопорилось у сплавщиков, и мы, катали, на мели. Теперь, считай, выплыли. И в таком случае можно по домам, на обед. Пошли, кум!

Родька уходил с берега последним. Шел тем же путем, через коридор меж штабелями, и тут неожиданно встретил Алевтину, да еще с Ленькой.

— Вы куда и зачем?!

— А мы к тебе, папка, — за сына и за себя ответила Алевтина.

— Мы за тобой, Родя, обедать, — сказал сын за маму и за себя. — А то опять позабудешь… — Ленька скользнул глазенками по лицу матери, мол, так ли он говорит.

И мать кивнула ему: так, так!

Родька последил за ними попеременно, покачал головой: что придумали! И еще что-то придумали, раз пришли вот так, двое, да еще нарядные, праздничные, Алевтина в сарафане красными маками, Ленька в белой рубашке и трусиках.

— Не знаю, Аля, что вас больше вело.

— Так это…

— Обедать? — Было приятно, что о нем думают его родные, и он собрал их в охапку. — И забыл-то прийти вовремя один раз, когда принимал дела начальника рейда. Да ладно, пошли! — Решил, что обо всем расспросит дома, вот подойдут к своему пятистеннику, сядут на лавочку под окошком, тогда.

И они пришли, сели. Это было привычкой у всех в семье, кроме Леньки (он уже носился по зеленой траве), вернувшись откуда-то, сесть на скамейку, передохнуть, прежде чем войти в дом. Родьке для этого хватило двух-трех минут. Через две-три минуты он уже спрашивал Алевтину:

— Так что?..

— А что? — Она закусила нижнюю губу и рассмеялась одними глазами.

И действительно, что? Ничего. Идет жизнь, была весна, наступило лето, вон отцвела яблонька в палисаднике, осыпала белые лепестки, так распустились золотистые одуванчики, и Ленька собирает их, бегая по лужку. А в глубине улицы, ниже их дома — Чулым: штабеля леса по берегу и лес, лес серой рябью чуть не по всему плесу реки. Родька прислушался: издалека доносило нарастающий клекот моторки, подплывала к пристани; а ближе, совсем близко, под коньком их пятистенника, бранчливо чирикали воробьи, навыводили потомства, а порядка в доме, стало быть, нет, вон-вон как настойчиво бьет крылышками и дерет пасть белоклювый, но уже оперившийся лоботряс, наседая на матку и требуя пищи. Родька проследил за его быстрым, хотя и неровным полетом, когда он преследовал мать, и обернулся вновь к Алевтине. В открытом вороте ее сарафана, ниже загорелой шеи, выступали не тронутые солнцем, совсем белые ключицы. Она сидела, щурясь от солнца. Но и сощуренные глаза ее, казалось Родьке, смеялись. И спрашивали: «А что?» И Родька обнял ее и коснулся губами ее глаз, шеи и ключиц. Ничего! У него есть жена Аля, есть сын Ленька и мать, есть дом и большая, интересная работа, что еще ему надо? Ничего!

Жизнь третья

1

После тяжелых боев, после беспрерывных обстрелов с воздуха и бомбежек думали отоспаться, во всяком случае, перевести дух под покровом ночи в лесу, но еще затемно — летняя ночь коротка — в лагере поднялась тревога. Все бежали, хлопая сапогами, шофера заводили машины, как назло чихавшие, кашлявшие и незаводившиеся, командиры выкрикивали приказания, и бойцы отвечали короткими «Есть!» — а потом, взбаламучивая предрассветную темноту ночи фарами автомашин и карманными фонариками, уезжали, оставляя после себя пустые консервные банки и хлам порушенных шалашей.

Родион Лихов точно не знал и не мог знать причины тревоги, но по общему возбуждению в этот предутренний час, по особой спешке, с которой все уходили и уезжали, не мог не догадываться, что произошло что-то особенное, еще более страшное, чем накануне, может, немцы полностью замкнули кольцо окружения. Ох, беда будет, если не проскользнуть. Но может, еще удастся… Их машина уже пересекла открытое поле, проскочила обезлюдевшей деревенькой и теперь врезалась в мелкий сосняк. От него тянуло сыростью, холодком. А в кузове грузовика с обоих боков припекало: по правую руку сидел тоже попутчик, из гражданских, белобилетников, Лабутенков, по левую — широченный в поясе однополчанин Елсуков. Он все шевелился и крякал.

— Закурить бы…

— Закури, — сказал Родион. Ему было понятно, почему человека потянуло на курево.

— Так цигарку еще при посадке свернул, а спичек нет, обронил, и где их тут, в темноте и теснотище, найдешь!

— Так я тебе дам свои, — пообещал Лихов.

Но едва достал из кармана коробок и побренчал спичками, еще не добыл огня, как стоявший в