Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

принести водички, скипятить чай?.. Время? Сейчас сбегаю! — И Алексей подхватил с телеги котелок, метнулся к речушке. Возвратившись, — благо, что рогульки тагана сохранились после той первой ночевки, оставалось только положить перекладину, тоже готовую, — пристроил мокрый и шипящий котелок над огнем. — А медведь, точно вам говорю, Гликерия Константиновна, не охотник за человеком. Где там! И случая в наших местах не бывало, чтобы напал где-то и как-то на человека медведь. А вот улепетывать от людей ему часто приходилось. Раз в такую же летнюю пору, тоже на речке, только побольше этой, сплавной… смех!.. подходят утречком к берегу работяги, а он, товарищ Топтыгин, уже тут, ловит в заводи рыбу. А рыба на икромет шла, бок о бок, голова к хвосту. Так он лапой черпнет, выждавши, — есть! И сплавщиков не заметил, увлекся. А они — трое их было — как крикнут: «Ты что тут?!» — он и сиганул в воду, пошел так, пошел, где вплавь, где по дну, такие брызги поднял, что больше его и не видели, пересек речку, скрылся в кустах. Еще забавнее было на гарях, в малиннике… — Алексей повернулся к костру, уже не такому горячему, сникшему, передом и распростер над ним руки, чтобы досушить на себе промоченный пиджак. — Тогда и гарь кипрейная и малиновая уходила за перевал. Ну и пошли наши хозяйки по ягоды… Да вон лучше Родион расскажет, его жинка с теми была… Расскажи Гликерии Константиновне, Родион.

— Ну что ж, было… Мало ли и позже бывало… — Родька побросал в костер концы обгорелых сушин и полуприлег на земле, опершись на руку головой. — Значит, пошли соседки по ягоды, с ними моя Алевтина. На этой стороне перевала побрали, стали перебираться на ту. А там — мишка, обнял куст малины и чавкает. Он, конечно, и раньше пасся в малиннике. А тут вдруг люди, да целой компанией. И напугался, конечно, за-перебирал ногами, взад пятки, взад пятки. Струсившие было женщины осмелели — за ним. Бегут, а под ногами — что такое? — скользит. А это оставил после себя вещественные доказательства трусости Мишка.

— Да, выходит, не страшен человеку медведь, — заключила Гликерия Константиновна и поклевала прутиком котелок, — вода в нем бурлила и выкипала, заплескивая огонь. — Ну что же, молодые люди, успокоили спутницу, можно ужинать и пить чай. Заварка у меня приготовлена. — Она подала ее Алексею в распечатанной пачке. — Страсть как хочется пить!

Но сильнее, чем пить, путникам хотелось спать. И Гликерия Константиновна, забравшись под брезент, скоро притихла, наверно, уснула. Захрапел на возу, подсвистывая носом, утомившийся Алексей. Родион, сидевший у костра, все еще боролся со сном, нарочно держа на весу гудевшую после дневной жары голову и прислушиваясь, до ломоты в ушах и в затылке прислушиваясь к потрескиванию сучков, к гулу костра; этот гул временами затихал, и тогда начинала шипеть на огне какая-то сырая валежина, то вновь прорывался сквозь что-то его застилавшее, сопровождаемый усиленным треском, и тогда Родьке казалось, что костер, весь костер отрывается от земли и куда-то летит, вместе с ним летит он, Лихов. И опять — тише, спокойнее, что можно было расслышать не только шипение поблизости, но и плеск воды в отдалении; это плескалась на валунах беспокойная таежная речка; и там же, возле реки, то всхрапывали, щипля траву, то били о землю передними спутанными ногами их лошади, перебираясь на новое место, где целее трава. А был момент, которая-то из лошадей так захлопала всем телом о землю, что Родька привстал на колено: уж не волки ли там?.. Нет, это его коренной приохотилось покататься; и в темноте можно было разглядеть, она перевертывалась с боку на бок и терлась о землю хребтом, буйно храпела. Лошадь катается, говорит примета, к дождю. Но до рассвета он вряд ли соберется, а завтра пусть льет, они доедут до Кипрейной и в дождь!

И хотя ни одна крохотная дождинка не касалась рук и лица, костер горел, не умолкая совсем-то и не особенно ярясь, кони ходили поблизости, больше не беспокоясь, тайга черно и глухо молчала, как это бывает безветренной ночью, — ничто в мире, кажется, не предвещало беды, а Родька после того случая с шумно катавшейся лошадью почему-то чувствовал себя беспокойно. Ведь знал, хорошо знал, что в этих местах не водятся волки, а думал о них, почти видел, как они, злые, лохматые, каждый на брюхе, подбираются к лошадям. Точно знал, не будет нападения медведей, тем более поблизости от костра, а сам думал, думал о косолапом, затаившемся где-то, под каким-то деревом в темноте. Сидит, готовится к нападению. Вот сейчас кинется на гнедую трехлетку, что бежала у него всю дорогу пристяжной.

И тотчас услышал — заснув и мгновенно проснувшись, — гнедая кобылка (он определил по голосу), заржала. Заржала тревожно и жалобно. А остальные лошади забегали, топая, по лужку.

— Алексей! — вскакивая, позвал Родион.

Но тот уже был на ногах.

— Что? Где?..

— Что-то забеспокоились кони. Надо проверить.

— Бежим!

Костер уже прогорел, его слабый свет еле дотягивался до телег, составленных борт в борт, с опущенными на землю оглоблями. Правда, суетно выбивалась из туч половинка луны, и по другую сторону телег мужчины бежали при ее мерцающем свете. Посередине дороги, что вела с мостика через речушку, наткнулись на лежавшую лошадь. Она лежала, распластавшись всем телом, головой в выбоине с загустившейся грязью.

— Что-то неладное, — сказал Родион и наклонился над лошадью, потянул за жесткую прядь темной гривы. — Поднимайся! А ну, поднимайся! — Но лошадь елозила головой по черной клейкой земле, а оторвать ее не могла. — Что за черт?! — недоуменно сказал Родион и тотчас отдернул быстрым рывком руку, будто под рукой была не прядь гривы, змея. — Да это, Алексей, не наша лошадь, чужая. Смотри, она чалая, с темной гривой, темным хвостом. У нас нет таких лошадей. А удивительнее всего — без подков.

Наклонился и Алексей, ощупал лошадиные передние ноги, добрался до копыт.

— Точно, не кованая! Кто ездит на некованых лошадях! Странно… — Он прислушался, медленно разгибаясь. — Бежим-ка вон туда, за кусты, там, слышишь, возня. Слышишь?

Родион слышал. Даже голоса людей разбирал. На голоса, на возню и кинулся, огибая кусты с правой стороны, от речушки; Алексей метнулся левее. На полянка за кустами появились одновременно и оба увидели: стоит лошадь, запряженная в бричку, еще одну лошадь припрягают двое неизвестных людей; третий подъезжает верхом.

— Стой! — крикнули Родька и Алексей, так получилось у них, одновременно. Договорил уже строгим голосом Алексей: — Конокрады? Руки вверх и ни шагу, в противном случае буду стрелять.

И тотчас прогремел тяжелый, раскатистый выстрел, но