Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

не здесь грянуло, не на поляне, точно определил Родька, а где-то возле их телег, у костра. Выстрел всполошил неизвестных людей, двое из них бросили так и не припряженную лошадь, заскочили в бричку и рванулись вперед, зацепив оглоблей, сбили с ног Алексея; третий, верховой без седла, мотаясь из стороны в сторону, поскакал за подводой; его ленивый или непослушный конь скоро перешел на шаг.

Одним махом Родька запрыгнул на оставленную конокрадами лошадь, опознав в ней гнедую пристяжку («А тот, впереди — коренник!»), и ринулся пока к табору, за ружьем. Если все там благополучно… Ведь кто-то стрелял там… На скаку обернулся и крикнул:

— Алексейко, жив?

Тот сказал что-то неразборчивое и застонал.

Еще издали разглядел в редеющей тьме Гликерию Константиновну, она стояла возле телеги с двухстволкой.

— Это вы тут?.. — Дожидаться ответа не стал, понял, что стреляла она. — И хорошо сделали, что бабахнули! Теперь разрешите мне самому. Да патронташ дайте из шалаша. — И уже отъезжая: — Там Алексей…

Азарт, страсть и еще что-то такое, Родька не мог бы сказать, что именно, поднимали и несли его, как на крыльях. Даже лошадь — пристяжка, кажется, понимала, что надо торопиться вперед, и бежала, не жалея силенок. Вскинув голову, заржала. Впереди ей откликнулся уворованный, точно, он — коренник! И хотя дорога вела на подъем, бричка с грабителями тарахтела чуть ли не на гребне перевала; верховой, мучаясь без седла, ехал медленно, и его Родька вскоре обогнал, загородил своей лошадью дорогу.

— Стой! — И наставил ружье.

Неизвестный послушно сполз на брюхе с коня.

— Что же, стою, — сказал тонко, бабьим голосом займищенского Матюхи.

— Стало быть, уже напакостил, раз ударился в бега?

— Стало быть, землячок. Ты нам не попутчик? — И забасил как-то лохмато: — Да знаю, останешься с ними, лягавый! Продажная шкура!.. И что нюни развесил, стреляй в своего деревенского, убивай насмерть, живьем-то все равно не возьмешь. Али не будешь стрелять?

— Обожду. — Родька положил поперек конской гривы ружье. — Можешь топать на все четыре. Иди! — Он выхватил из рук Матюхи уздечку и поехал обратно, повел сзади коренного. По-настоящему-то, он должен был задержать негодяя, доставить в Кипрейную, но сказал — так получилось — иди, возвращаться не стал. Не его это, собственно, дело. Да и кто знает, не сидит ли поблизости кто-нибудь из их шайки с ружьем.

Костер опять разгорелся, он трещал и гудел, казалось, хлопал крыльями пламени, как глухарь где-нибудь в чаще, перед тем как взлететь. На свету от костра стояли привязанные к телегам три лошади, их собрала с пастбища и привела, конечно, Гликерия Константиновна. Даже загнанного беглецами чалку как-то подняла на ноги и доставила к табору, теперь он снова лежал. И лежал на свету, бледный, с кровавым знаком на лбу, Алексей. Возле него сидела с полотенцем в руках Захарова: теперь она выполняла обязанности сестры милосердия.

— Не смогли задержать, Родион Аверьянович?

— Где там! Вот коня второго отбил. — Он привязал своих лошадей поблизости от тех, что стояли.

— Молодцом, что отбили. Оба вы вели себя молодцом!

— Да чего тут особенно молодецкого! — Родька отвернулся смущенно: не до конца правильно действовал, а говорил не всю правду, хотя заметить его смущение, понимал, не могли. — Может, Гликерия Константиновна, сразу поедем?

— Поедем. Конечно, поедем!

— Как, Алексей?

— А чего еще ждать?..

На восходе солнца, с перевалов увидели голубую, потому что в редком тумане, долину Чулыма и сам Чулым, отдельными плесами, тоже в этот час голубой. И как-то потянуло туда, ощутил Родион, как тянуло когда-то, когда подъезжал к Займищу. И даже лошади, хотя спуск еще не начался, пошли ходкой рысью. Утренняя влажная голубизна… Она приятна глазу, чиста, шелковиста. Чуть-чуть царапало глаз какой-то соринкой, но Родька старался отогнать ее миганием в сторону: пусть не портит общей картины, не щекочет!

8

— Что без тебя было, что было! — восклицала Алевтина, усадив мужа за стол перед большой миской ухи; сама села напротив. — Утром проснулась Кипрейная — по Чулыму плывет лес: кто-то разомкнул боны, дал выход для бревен. А кто? Весь день разбирались да так и не разобрались. В потемки уже — новое происшествие: загорелся продсклад. И сперва вспыхнул сухой мох, наваленный кучей возле стены. Почему, с какой стати был мох? Оказалось, его драли в тайге и возили сюда два старика; хватились их, а они только-только бежали вниз по Чулыму на плоту; ты должен знать их, они оба из Михайловки.

— Кумовья?! — Родька даже сплеснул из ложки на скатерть.

— Упоминалось, что кумовья.

— Знаю. Один все богу молился да бормотал всякое из старинных книг…

— Второй, рассказывают, на словах был куда там, что тебе партийный…

— Умел маскироваться старик!

— А в поселке говорят: «Дурень! Оба они выжили из ума, раз на такое пошли». Продсклад же — его удалось отстоять — поджигали другие, заметали следы воровства. Там сразу же выяснилось, многого не хватает. Кто украл и выяснять особенно не потребовалось: испугались разоблачения и бежали на паре леспромхозовских лошадей два мужика, один из них Пентюхов.

— А еще, еще кто?.. — поторопил жену Родион. С обедом не торопился, положил ложку на стол.

— Второй — начальник рейда, фамилии не помню, до того — слесарь. Он, сказывают, и ключи к замкам склада подделал, и наготовил себе и компаньону ножей.

Вот какие они, повстречались в пути!

— Теперь, поди, далеко мчатся на паре, — продолжала Алевтина.

— Не мчатся! — буркнул, уставившись в стол, Родион. — Нет у них той пары.

— А ты откуда знаешь?

— А они нам попали навстречу сегодняшней ночью. Одну лошадь загнали, она потом сдохла, двух наших пытались забрать, да мы с Орловым не дали. Сумели отбить.

— У этого страшного Пентюхова? И его компаньона?.. — начала подниматься за своим краем стола Алевтина.

— А компаньона я не разглядел, было темно, я видел только Матюху.

— Так у него же оборона была.

— И у нас оборона.

— И у вас обошлось там без поножовщины, без стрельбы? Обошлось? Но все равно было что-нибудь жуткое, страшное! Ну, признайся, Родя. Ну, родненький!.. — Алевтина сорвалась со своей табуретки и подбежала к мужу, тоже вставшему, повисла у него на плече. — А есть, что ли, больше не будешь?

— Мне надо идти к Захарову. Вон на стенных часах скоро три, он велел прийти к трем. Тоже спрашивать будет…

— И я вместе с тобой. Куда ты, туда я! Потому что ты от меня что-то скрываешь.

— Придумает тоже, скрываю! — Родька прошел к вешалке и сорвал с гвоздя кепку, натянул до ушей. — Ну что я скрываю?

Алевтина сдернула с полки платок.

— Вот ты и скажи что. Не