Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

передке боец Килин передал приказ лейтенанта отставить курение, потому что где-то совсем близко, невидимый из-за леса, гудел немецкий самолет, мог увидеть на земле огоньки. Но тот уже разглядел на лесной дороге движущиеся машины, скоро заверещал пулемет, и его красные и желтые трассы косо хлестнули по хвойной мути леска. Лейтенант Ялов — одна нога его была выставлена из кабины на крыло полуторки, — наверное, приказал бы выскакивать из машины и валиться в кювет, да самолет больше не возвратился к колонне, он почему-то и куда-то ушел.

Почему и куда, все узнали минут через десять: в той стороне неба, где еще держался густой предутренний мрак, надсадно завыло и сквозь тарахтение грузовика и стрекотание мотора прорвался решительно гром. Это был особенный гром, беспрестанный, он обрушивался на землю не в одной точке, как бывает в грозу, а на широком и стремительно надвигавшемся фронте. Еще миг, и все увидели в просветах между деревьями — закувыркались огромные черные птицы; опять затряслась, заходила из стороны в сторону от частых взрывов земля.

По колонне передавали команды, лейтенант, опять высунувшись из кабины, повторял их. Но что он требовал, понять в шуме, грохоте, крике было нельзя; Родион мог только догадываться, что надо выскакивать из машины и, привстав, ухватился за борт. Они с Елсуковым перевалились через него и вместе упали на землю. Далее нужно было ползти без оглядки в кювет, а над ними встал во весь рост немолодой уже боец с перевязанной рукой, державшейся на повязке из марли; он просил, чтобы ему помогли выбраться из машины; и Родион быстро вскочил на ноги и протянул ему руки.

— Елсуков! — позвал товарища. — Давай вместе.

А на них, уже прямо на них шел самолет. Гремящий и хищный, он занял, показалось Лихову, все небо и сейчас, вот сейчас бросит бомбы, и конец всем и всему. Родион успел как-то вспомнить из давнего: они с матерью ехали с поля, и на дороге их застала гроза, обрушилась так же гремяще. «Крестись!» — зыкнула тогда мать. И вот теперь Родион снова услышал тот крик и, как тогда, поднес правую руку с собранными в щепоть пальцами ко лбу, потом опустил вниз, к пряжке ремня.

Закончить крестное знамение не дал Елсуков, пырнул под бок:

— Берем!

Они подхватили падавшего на них человека, но удержать не смогли и свалились все вместе. Родион оказался на самом верху. В дико метущемся свете он видел, как отбегал — рывками — их грузовик, свертывал на боковую дорожку и зарывался в кусты, слышал, как опять ухнуло, а потом и хлестнуло чем-то тяжелым по голове, и он полетел в темную пропасть, у которой не было дна.

Очнулся после налета немецких бомбардировщиков, приподнялся на руках: батюшки, уже день и тишина глубоченная, если не считать, что где-то над головой чирикает пташка, а неподалеку лязгают о каменистую землю лопаты. Там скопились люди в замызганных гимнастерках.

Родион тотчас услышал обрадованный голос Елсукова:

— Жив, курилка?! А я думал… Но опять прикидываю, особых повреждений снаружи нет, значит, внутреннее, может, контузия. Оклемался, и слава богу, значит, только контузия. Голова болит?

— Болит. И в ушах шум. А там что, Елсуков?

— Так хоронить будем, напакостил немец. Сколько раз принимался, проклятый, всю колонну разогнал, погромил. Вон и машина наша сгорела, не на чем ехать.

В желтой паленине кустов тихо догорала их полуторка, обнажились железные ребра кузова и кабины. На этой машине они проехали накануне километров полсотни. А оказались на ней почти случайно… Отходили по приказу командования под немецкой бомбежкой уже не ротой, не взводом, а мелкими группами и наткнулись с Елсуковым: буксует грузовая машина, застряла в грязи. Ну, пособили ей выбраться на сухое и ровное. Лейтенант Ялов — он вез из дивизии в корпус штабные документы — и посадил помощников в кузов. А в кузове уже были и раненые, подобранные в пути, и отставшие от частей и подразделений солдаты, и двое гражданских, не пожелавших оставаться под немцем; и были самострел с перевязанной левой рукой и дезертир, их сопровождал Килин.

И вот из этой группы было немало убитых, а он, Родион Лихов, контужен. И он начал осторожно и медленно двигать всем телом, испытывая себя. Кажется, кости не тронуты. И как бы подхваченный радостью — цел, поднялся на оба колена. Но тотчас присел, от боли в голове, от всего, что увидел еще: и далее по кустам, по лесной дороге дымили костры, догорали грузовики и подводы. Между ними кое-как пробирался, стоя в бричке и подстегивая гнедого конька, рядовой Килин. Поравнялся с людьми возле свежей могилы и соскочил на землю, встал перед лейтенантом, руки по швам.

— Так что машин целых поблизости нет, вот нашел лошадь с повозкой. Народу живого тоже нигде нет, судя по следам, посвертывали на маленькие лесные дороги, отступают проселками.

— И мы свернем на проселок. А пока будем грузиться. Быстро грузить на подводу ящики с документами! И продукты!.. Контуженый Лихов, садись в передок. Остальные будут идти.

Погрузились и, больше не мешкая, опасаясь, не налетели бы опять пикировщики, тронулись в путь.

Родион, сидя в задке брички и сжав ладонями гудевшую голову, изредка взглядывал на тянувшихся за бричкой людей. Перед ним шагал в запыленных хромовых сапогах и в плаще лейтенант Ялов; на смугловатом осунувшемся лице его усталость, человек явно недосыпает, а глаза смотрят из-под черных бровей и черного спускающегося лесенкой чуба живо, искристо, а во рту, когда говорит, мирно поблескивают золотые клычки. За ним идет Лагутенков, в сандалиях, в белой пропоченной рубахе. Третьим — Елсуков; он черен от пробившейся бороды. Далее идут самострел с дезертиром, первый повыше, покоренастей второго, оба тоже обросшие волосом, только бесцветным, наподобие поросячьей щетины. За ними — молоденький, с птичьим лицом рядовой Килин. Немного осталось народа. И пробьются ли люди к своим? Родион обхватил руками голову: болит, ох, болит голова.

2

В тот день, потеряв грузовую машину и замешкавшись в незнакомом лесу, они не только оторвались от своих, но и попали в окружение. Начались тяжелые дни и ночи блуждания по вражеским тылам. Все опаснее было заглядывать в деревеньки, значившиеся и не значившиеся на карте, чтобы добыть что-то из продовольствия; да и протащиться лесным бездорожьем было непросто, всюду подстерегали нагромождения валежин и нераздираемые сети кустарников, болотная хлябь, зыбь.

Вот и опять бричка застряла передком между кореньями; из-под ног отощавшего за неделю гнедого конька, пузырясь, выкипает застоялая вода, а впереди, за частоколом осочин уже глядит зелеными от ряски,