Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

плечами, снисходительно согласился. И то, что она всё время будто удивлялась случившемуся, намекая на свою обычную стойкость и давая понять, что лишь наивный и свежий напор засидевшегося в тайге Алексея застал её врасплох. И эта обильно заставленная флаконами полочка в ванне, которая ещё недавно так восхищала дамским шиком, и элегантные кружевные трусики, сохнущие на специальной английской сушилке. Но главный вопрос, от которого горело лицо и выступал на висках пот, состоял в том, как отвечать теперь перед Машей, Катей, а главное, перед самим собой за всё, только что сказанное?

Целый день он прошатался по городу. Настал промозглый вечер с влажным шелестом шин, с холодным куском чистого неба в конце улицы и сырым запахом сгоревшего бензина. Шли домой люди, старичок запускал в парадное с ленцой трусящую кошку, не разные лады светились окна, кто-то спокойно ужинал, и Алексею так дико захотелось домой, что по сравнению с этим желанием все сказанные им слова, за которые надо было отвечать, казались нарочитым и манерным бредом, потому что не было у него другого дома, кроме их с Катей. Ещё прошатавшись, он заметил, что всё ближе и ближе подбирается к этому самому дому, и в конце концов он до него добрался, открыл дверь своим ключом и увидел в прихожей чёрные сапожки со шнуровкой.

Он ушёл и переночевал у друга по кличке Доктор. Жена Доктора была в отъезде. Доктор полез в холодильник. Алексей плюхнулся в кресло и сходу завёл:

– Что с этими бабами делать, все мозги на раскоряку?

– Да ничего не делать. Выпить для начала. – Доктор чокнулся, выпил, крякнул, задержал дыханье, прислушиваясь, как доходит водка, а потом аккуратно закусил небольшим крепким огурчиком.

– Всяк пьёт, да не всяк крякат, – сказал Алексей.

– Чего? – не понял Доктор.

– Ничего. У нас так мужик один говорит.

– Понял… Жён, вообще-то, любить надо. И волнения все эти от невежества. В каждом сидит… и людское и звериное, и взрослое, и детское, мужское, и женское. Женское к женскому потянулось – вот и волненье. Потерпеть надо – всё кончится скоро, и сольётся тогда… – Доктор зевнул. – И мужское с мужским, и женское с женским… А за водкой идти придётся.

Они вернулись и ещё долго пили. Доктор включил музыку и Алексей кричал сквозь неё, продолжая прерванный разговор и чувствуя, что уже не заснет:

– Гляди-ка, храбрец какой – помирать он не боится! Да ты не любишь ничего и потерять не боишься!

Динамики гудели так, что шевелилась на столе прозрачная сигаретная обёртка.

– Я к тётке в Рязань ездил! – не унимался Алексей. – Там покосилось всё! Я во сне деревни эти вижу, улицы, пыль! Все! До кузнечика на лопухе последнем. Да на хрен мне твоя вечность сперлась, когда я здесь люблю!

Доктор выключил музыку. Стало слышно, как тикают часы. Доктор сказал очень отчётливо:

– Дурак. Всё с собой возьмёшь.

– Что всё?

– Вообще всё.

– Всё?

– Всё.

– И кузнечика?

– И кузнечика. На таблетку и спи.

Утром Алексей ушёл, а Доктор продолжал храпеть. Рядом стояла допитая бутылка, и он подумал, закрывая дверь: «Эх, Доктор, Доктор, тебе самому доктор нужен»… Днём он собрался и улетел на Енисей.

Потом они с Катей ещё как-то пытались быть вместе, Катя приезжала к нему, а Алексей в Москву, но уже разрушилось что-то главное, и ничего не осталось, кроме парализующего стыда за это разрушение. Вскоре Алексей почувствовал, что Катя, будто приняв какое-то решение, изо всех сил старается от него избавиться как от чего-то опасного.

Последний их разговор происходил в аэропорту. Прошёл дождь, и взлетал самолёт с молодым и свежим звуком. Катя говорила:

– Я никогда бы не связала свою жизнь с человеком без настоящего, если бы… Знаешь, если бы что?

– Если бы что?

– Если бы не думала, что сумею дать тебе это настоящее.

– И что у нас всё будет общее: и прошлое, и настоящее, и будущее, – нудно, будто кого-то изображая, отвечал Алексей, – но в будущее я тебя не брал, а в прошлом ничего не было, кроме ожидания… – И добавил уже своим неожиданно сердитым голосом:

– Так? Так.

У столика мальчик доедал пирожок. Порыв ветра сдул бумажный стакан, и тот, грохоча, поскакал по мостовой. Катя сказала, отвернувшись:

– Так жалко всего этого. Мальчика, стакана…

– Себя жалко. А этого нет ничего. Вытри быстро… – хрипло сказал Алексей, – ты говорила что-то.

– Говорила, что… у меня нет человека родней тебя. Поэтому я не могу тебя простить, как бы… как бы я этого ни хотела. Что ты ей говорил то же самое, что мне. Про ускользающую жизнь, про поезд… Что за один вечер, и самому-то тебе ненужный, ты зачеркнул всё. Лучше бы ты меня обманул. Я тебя ждала всегда и не сказала тебе ни слова, когда ты ушёл в охотники, потому что как раз и любила тебя за твою самостоятельность и пренебрежение тем, что для большинства людей представляет ценность. Эта любовь и понимание казались мне важнее моей располовиненной жизни. Так не могло долго продолжаться… Семьёй это никто назвать не пытался. Что это было? Не знаю… Какой-то искусственно подогреваемый разлуками роман. Самое обидное, что всё это произошло, когда я уже была готова жить с тобой где угодно…

Катя помолчала, потом протянула небольшой свёрток:

– На, возьми… В самолёте посмотришь.

4

Это был православный молитвослов…

«Ладно, всё и так понятно, – думал Алексей, – и что оно болит за то, что плохо любило, и что все мы подозрительно одинаково мыслим, когда дело пахнет керосином. Но какое это имеет значение, если единственное, чего мне хочется сейчас, – это быть с тобой, а я не могу подняться с нар в самой дальней избушке в двухстах верстах от Енисея, а вокруг невозможно прекрасная тайга, а над ней небо, и

В нём кого-то уносит к дому

Еле слышный большой самолёт…»

Когда отлегло после таблетки, он вышел из избушки. Медленно и спокойно плыли по серебряной реке первые плитки шуги, шуршащим хрусталём выползая на камни, белели чуть припорошенные берега, тонкой штриховкой ветвей серела тайга, и над всем этим нежным металлом в вышине меж облаков светился неожиданной и пронзительной синью кусок неба с рассыпающимся следом самолёта.

5

А здорово было нестись морозной ночью на «Буране», чувствуя свою собранность, ладность перетянутого ремнем азяма, удобную тяжесть топорика за стальной скобкой на ремне, лёгкость висящей стволом вниз тозовки и, съехав по косогору редколесья, вылететь на проколевшую заберегу, припорошенную снежком, и, наддав газу, с упоением