Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

— Это было, когда я к нему ездила, помните, после сенокоса?

— Угу, — отозвалась хозяйка. Она стояла под лампой, подняв в руках кофту, придирчиво смотрела ее на просвет.

— Я в контору пришла, а они там сидят. Я Саше говорю: «Чего тут сидеть, когда день кончен? Пойдем». А этот, Буров, ядовито так: «Тот не мужик, кто бабе подчиняется. Что это, не жена еще тебе, а командует? Побудь пока, потом к рыбакам заглянем, может, уху сообразим и все такое». Саша на меня посмотрел, потом на этого Бурова, встал и говорит: «А я и не мужик. Я еще парень, и с подругой мне интересней». И со мной ушел. Хорошо ответил, правда?

— Да, — одобрила хозяйка, — самостоятельный он у тебя.

Любе польстило это одобрение, но вот слово «самостоятельный», видно, не особенно подошло к ее Саше, не в самый раз. Она и хотела бы его принять, но не могла при всем желании.

— Если бы… если бы так. Тогда, при мне, он выдержал, а вот в другой раз… Это уж перед моим отъездом было. Мы договорились, что я буду ждать его дома с работы, а потом мы в кино пойдем. Я видела, как они вместе — Саша и Буров — за мост прошли. Ну, прошли и прошли, мало ли что. Только жду-пожду, а Саши все нет. Вот уж и время в кино идти. Что делать? Дальше одной куковать, пока он не вернется, или уговор дороже денег? Тут дело не такое уж шуточное. Тут — как себя поставить. Ведь как поставишь сначала, так оно и дальше пойдет, верно? Я подумала-подумала, собралась — и в клуб. Само собой, какое уж там кино, я только о Саше и думала, а все ж высидела обе серии. Иду домой. «Ну, — думаю, — что-то будет». А ничего не было. Прихожу — Саша на кухне огурцы режет, салат готовит. «А я, — говорю, — из кино». А он: «Знаю, что из кино, садись, ужинать будем». Веселый такой и без обиды.

— На что ж тут обижаться? Чай, он провинился, не ты.

— Вот и я говорю. Все это пустяки пока. Вот дальше как? Не вмешаться вроде нельзя: он на Сашу влияет и к плохому может склонить. А и вмешаться надумаешь: Саша по службе ему подчинен, я встряну — это на их отношениях, на работе скажется. Сложно. Я уж всю голову изломала, а ничего не придумала.

— А ты умненько, умненько, — посоветовала хозяйка. — Ты, знай, тяни свою нитку, только не дергай, не рви. А уступать тут нельзя.

— Не, — горячо, истово заверила Люба. — Сашу я ему не уступлю. Я воевать буду изо всех сил.

— Вот-вот, только по-умному.

— Ну, и заметано! — Люба порывисто, благодарно обняла хозяйку. — А поедем на мою свадьбу, а? Вместо мамы вас посажу, такая вы добрая.

«Вот уж и добрая», — подумала хозяйка, почему-то отвернув лицо. Она помолчала и спросила, преодолевая печаль свою:

— Ну, что, ужинать будем?

Уехала Люба ранним сереньким утром. Провожали ее хозяйка и Римма, что выскочила на полчасика из садика-яслей, стоявшего как раз напротив автобусной остановки.

Когда отошел автобус и Любино лицо стало неразличимо за его мутным задним стеклом, Римма, зябко поеживаясь в своем белом халатике, побежала опять на работу. Любина хозяйка одиноко постояла у опустевшей ожидалки, вздохнула и, перейдя дорогу, присоединилась к старухам, темной кучкой собравшимся на магазинном крыльце.

— Вот, — заговорила она, натянуто улыбаясь и сдерживая слезы, — чужая ведь, а как своя, родная. Да что там — лучше своей. И домой идти не хочется. Вроде все солнышко из него ушло.

— Ничего, — подбодрила ее соседка, бабка Алена. — Обвыкнешь, наше дело такое — обвыкать в пустых домах. Может, кого еще пришлют…

— Может, — без радости согласилась Любина хозяйка.

— А пока ко мне приходи, как раньше, на посиделки, — добавила Алена и посочувствовала: — Жаль, жаль, конешно… Ну, ничего, лишь бы у ней все ладно было.

И старухи согласно закивали головами в темных, теплых, глухо повязанных платках, словно подтверждая, что это вот самое главное, а не их хвори, обиды на детей и одиноко догорающие усталые жизни.

Было это в третьей декаде августа. А сейчас на дворе октябрь. Дни пришли холодные, тусклые, короткие, но тянутся медленно, кажется, еле ползут. Деревья за моим окном все уж почти облетели, только черемуха стоит вся в неопавшей, красно-коричневой, точно раскаленной листве.

Я часто вспоминаю русенькую круглолицую девушку с теплыми серо-голубыми глазами и золотой искоркой в одном из них, возле самого зрачка, радуюсь ее душевности, открытости и доброте, завидую по-хорошему: счастливчик ее Саша, так она его любит, а вместе с тем и тревожусь. Тревожит меня Саша, верней, то не простое, долгое, что предстоит ему. Это ведь легче легкого — однажды, сам о том не подозревая, показаться милой славной девушке родным, близким и желанным. Куда трудней — не обмануть этой надежды, стать «родным-родным, таким родным» и быть им дни, месяцы, годы… Может, это самое трудное: недаром нынче столько разводов, столько рассыпающихся, будто песчаные городки, молодых семей, а значит — несостоявшихся надежд, значит — людей, которые не стали родными друг другу.

У нас в Излучинске всякую субботу проносятся по центральной улице, органно трубя клаксонами, машины с золотыми кольцами, разноцветными лентами и свадебными куколками на капоте. Всякую субботу на маленькой площади собираются, чтобы поглядеть на молодых, девушки, которым еще предстоит стать невестами, и женщины разных лет, зачастую с детьми, зачастую с привычной печалью в глазах, с угасшими, пустыми, сиротскими лицами. Девушки, когда выходят на крыльцо праздничные жених и невеста, смущенно смеются в ладошку, волнуются, переглядываются, будто заговорщицы. А женщины с сиротскими лицами смотрят издали, недоверчиво, и молчат, и вид у них такой, словно горькую таблетку во рту держат. О чем они думают, что вспоминают?..

Молодых прямо с площади везут за свадебный стол — красивых, нарядных, кажется рожденных для жизни радостной и яркой, как бал. А там уже ждут их две небольшие рюмки и пока еще скомканная в толпу очередь родственников и друзей с коробками, свертками, малыми и большими, с конвертами, в которые вложены