Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Вечером ее пригласили в фабком.

— Ты у нас одна из лучших ткачих, — без обиняков сказал председатель. — У тебя четыре станка?

— Четыре, — ответила Минсылу, недоумевая на странный вопрос, словно в фабкоме ее не знают, словно не были в цехе.

— Справляешься?

— Да не помню, чтобы план сорвала.

— Ну и отлично, — сказал председатель фабкома и вдруг предложил: — Мы тут посоветовались с товарищами. Не возьмешься ли шесть станков обслуживать? Сначала, конечно, тяжело будет… Мы понимаем. Но надо. Дело в том, что пришли новые станки, а кадров не хватает. Ну, сколько дней на размышление тебе дать?

— Я уже думала об этом, — смущенно призналась Минсылу. — Да предложить не решалась.

— Ну и зря. В случае чего — поможем. Войне скоро конец, дочка, народ одевать-обувать надо…

Наиболее опытные ткачихи уже несколько лет работали на трех-четырех станках. В прошлом году Минсылу решилась взять четвертый. Постепенно дело пошло на лад. А вот с шестью сразу… Страшновато! Здесь недостаточно того, чтобы все механизмы исправно работали. Сноровка тоже еще не все. Нужны какие-то новые приемы, строгий расчет времени, отлаженная ритмичность…

Когда она вышла из фабкома, ей стало по-настоящему страшно. «Зачем согласилась, дурочка! А вдруг оскандалишься? От подруг прохода не будет! Получится как в пословице: пыжилась лягушка, да лопнула».

Под конец смены на следующий день она решилась, подошла к соседке Малике-апай.

— Дай-ка мне на несколько минут два твоих станка, Малика-апай.

— На шести хочешь попробовать? Да ты рехнулась, девка! — всплеснула та руками. Но, увидев упрямое выражение в глазах девушки, пожала плечами:

— Попробуй, мне не жалко…

По мере того как постепенно успокаивалась Минсылу, как уверенно и цепко она контролировала работу станков, Малика-апай удивленно разводила руками.

— Погляди-ка, успеваешь ведь!

— Вроде получается… — Минсылу, улыбаясь, смотрела на нее. — Я думаю, получше надо следить за порядком операций. Сам процесс почетче организовать. Понимаешь? И дело пойдет, вот увидишь.

И с жаром начала делиться с соседкой своими мыслями:

— Главная наша беда — непродуманность в работе, суетливость. Вот посмотри. Я только первый станок запустила, а уже к четвертому надо бежать, потому что там кончилась нить в цевке, вот-вот станок встанет. Вожусь с четвертым, на третьем уже челнок надо ставить. И так без конца. А сколько времени теряем на этом? А если перевести на… Нет… ну, системы, что ли, продуманной. Мы ни в коем случае не должны ждать остановки станка, а предупреждать, опережать остановку. В общем, график обслуживания станков составить. Жесткий график…

Опытная, немало лет отдавшая ткацкому делу, Малика-апай была обескуражена простотой рассуждений Минсылу:

— Вот уж истинно: век живи — век учись. Ищем журавля в небе, а синица, своя, в руках…

Эксперимент Минсылу взбудоражил весь цех. Около ее станков собралась толпа. Минсылу еще раз продемонстрировала работу на шести агрегатах. И тут же все враз, разноголосо, заговорили:

— Отлично, отлично, Минсылу!

— Ой, не каждый так сможет. И так с ног валишься!

— Не умрешь. После войны отдохнем…

— Да бросьте вы галдеть, в самом деле! Человек дело предлагает, ему спасибо надо сказать!

— И как сама не догадалась, ума не приложу…

А час спустя, обходя привычные ряды коек в своей палате, Минсылу вдруг явственно представила тот день, когда внезапно распахнется дверь и в ней, в выцветшей шинели, со знакомой смущенной улыбкой на лице, появится Сарьян. И тогда забудется все — и бессонные ночи, и станки, и одиночество. Останутся они вдвоем, наедине — с тишиной, которую так долго ждали оба…

Глава двенадцатая

1

Линия фронта, пляшущая при мерцающем свете ракет, осталась позади еще на рассвете.

Особое задание штаба. Получив его, разведчик — любой, кто выполняет его, — получает фамилию Никто. Он не имеет при себе ни документов, ни воинских знаков различия. Он безвестен, как безыменна вот эта маленькая гора, поросшая по склонам дикой смородиной.

Группа разведчиков и приданные им саперы ночью преодолели перевал между двумя лесистыми горами и углубились в немецкий тыл. В полдень они остановились на второй привал.

Вещевой мешок, до отказу набитый толом, натер плечи. Сарьян, не снимая его, устало присел к подножию большого дуба и задумчиво посмотрел на Хижняка. Тот одеревеневшими пальцами скручивал самокрутку. Как удастся выполнить задание? Какие неожиданности подстерегают их на пути? — словно спрашивали его глаза. Да, тишь да гладь не бывают на войне. И раньше в разные переплеты попадали они, но всегда выходили победителями и, к счастью, будучи раненными, дальше санбата не уходили. Вот и сегодня они снова в пути. Наступила пора и с чехословацкой земли выдворять немцев. Заканчивался победный апрель сорок пятого… Удачной ли будет дорога, начатая в дождливую апрельскую ночь?..

Судьба разведчика и сапера во многом зависит от случайности. В тылу врага здесь тебя никто не прикроет огоньком, не поддержит артиллерией. Маршрут не разведан, потому что в тылу врага ты первый. И, кто знает, может, твоя судьба притаилась вон за тем глубоким распадком и тебя уже держат в прорези прицела.

Ветер стих. Постепенно перестал и дождь. В редких провалах между тяжелыми тучами ослепительно поблескивала голубизна весеннего неба… Завтракали сухим пайком — сухарь, полплитки немецкого шоколада и ледяная вода из реки. Одни, дожидаясь высланных вперед разведчиков, уснули чутким тревожным сном, не выпуская оружия из рук. Другие курили, тихо беседовали. Напротив Сарьяна, прислонившись спиной к дереву, сидел коренастый ефрейтор, подтянув к подбородку колени. Ефрейтор Ковалев, тщательно протерев тряпкой влажные патроны, вновь зарядил диск и, найдя кусочек белого камня, нацарапал на диске одно-единственное слово «Катюша». Сарьян не первый раз замечает, что Ковалев перед трудным боем выводит это имя на оружии. Несколько раз Сарьян хотел было спросить Ковалева о таинственной Катюше, но почему-то всегда откладывал на более подходящее время. Сарьян не любил, когда к нему лезут в душу с расспросами, и сам старался не докучать другим. Но сегодня совсем другое дело. Вернутся ли они назад, останутся ли в живых, никто не знает.

— Катюша… — как бы про себя сказал Сарьян и задал вопрос: — Кто это, Максим?

Ковалев коротко взглянул на него. Тихо ответил:

— Дивчина моя.

— Расскажи о ней… если можно, конечно?

Наверно, только на фронте, в редкие часы затишья можно вызвать человека вот на эту откровенность.

— Отчего ж… Сам я из Белоруссии, в детдоме вырос. Батька с матерью умерли, когда я еще совсем мальцом был. — Максим Ковалев, сдвинув широковатые белесые брови, на миг задумался. — Мы рожь косили, когда из деревни примчались и о повестке сообщили. Ну, я верхом на коня