Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Письма с фронта приходят непрерывно. Она без конца перечитывает их. И красным карандашом отмечает те дороги, по которым он прошел с тех пор, как они виделись в последний раз.

Эта огненно-красная линия потянулась от Харькова, пересекла синюю ленточку Днепра, Белую Церковь и уперлась в Умань. Потом, свернув чуть левее, пройдя Буковину, взбиралась на Карпаты.

«…Какие здесь горы, Минсылу! — писал Сарьян. — Выше туч! Вот уж никогда не думал, что буду шагать по облакам. Стоишь на перевале, а под ногами клубки белой-белой ваты. А когда идешь в колонне, на десять шагов впереди не видно. Значит, вошли в облака. Даже не облака, а туман — тяжелый, душный какой-то и сырой. Ноги скользят. А тебя самого словно ртутью облили — все в крошечных водяных капельках: и одежда, и тело, и оружие.

За меня не волнуйся. Один шутник у нас говорит: я буду жив до самой смерти… Мы, саперы, как обычно, впереди. Будто врачи — от заразных мин-болячек землю освобождаем. Кажется, идем в Трансильванию в Румынии. Хотя, командованию виднее…»

«…Странное дело: пока шли по своей территории, все было нормально. Стоило ступить на чужую, как невыносимо заныло сердце: так потянуло домой. Капитан Железнов говорит: это, Мирхалитов, ностальгией называется, тоской по родине…»

«…Родная, задержался с ответом. Слегка оглушило, пока минное поле обрабатывали. Ничего страшного, я уже в строю!

Вчера был тяжелый бой. Взяли много пленных. Среди них был один палач в чине обер-лейтенанта. На груди — награды за Крит, Норвегию. В кармане этого мерзавца нашли кучу золотых безделушек и маленький блокнот с фотокарточками. На одном снимке он стоит с маузером в руке, стоит довольный, улыбающийся. А рядом с ним — на земле — трупы казненных…»

«…Разреши похвастаться: всех троих нас — меня, Хижняка и Абашидзе наградили орденами Красной Звезды. Котэ Абашидзе — посмертно… Ты знаешь, на фронте, в затишье между боями, особенно сильной становится тоска, дурацкие мысли лезут в голову. Это счастье, что у меня есть на свете ты… А у многих ребят не осталось никого, всех прикончили немцы. Страшно подумать, как они возвратятся к себе домой после победы…»

«…Взяли мы Дебрецен. Перестрелка на улицах уже закончилась, а народу почему-то не видно. Обычно все население выскакивало из домов. А тут — тишина. Удивились мы, конечно. А потом прихватили с особой переводчика и подошли к крайнему домику, постучали, как положено. Долго не открывали. Хижняк говорит: что-то нечисто здесь, хлопцы, треба побачить. И тут-то выходит женщина, лет так тридцати пяти, платок прямо на глаза опущен. Спрашиваем ее о том, о сем, а ее всю трясет. Потом промямлила что-то да как побежит в дом. Переглянулись мы, плечами пожали, оружие на изготовку и к ней.

Прошли длинный коридор, завернули в большую, как зал целый, комнату. И остановились: эта женщина стоит в углу, глаза сумасшедшие, губы трясутся, а из-за спины малыши выглядывают. И как закричит что-то. Потом мы узнали: нет, мол, лучше расстреляйте вместе с детьми, не дам их под танки бросать. Мы глаза вытаращили. Оружие опустили, сели на стулья и молчим, как обалделые. В общем, наш переводчик с трудом этой женщине объяснил, что Красная Армия не для этого сюда пришла, что мы не людоеды и прочее такое. Словом, успокоилась она, детишки тоже реветь перестали. Присела рядом и начала понемногу рассказывать. Ясно стало: фашисты про нас тут такое наплели! Будто мы у мадьяр детей отбираем и под танки их, что, мол, никого не щадим.

Друзьями расстались, потом несколько раз к ней заходили. Хлеб приносили, консервы, сахар. Жила она бедно, кое-как концы с концами сводила, фашисты и салашисты все подчистую подмели. И с детишками ее сдружились, они так и льнули к нам. До самой окраины всей семьей нас провожали…»

…Минсылу, переходя от станка к станку, меняла цевки, связывала оборванные концы нитей, нетерпеливо поглядывая на стенные часы. Скоро должна быть вечерняя почта. Может, от Сарьяна придет весточка?

Последнее письмо пришло с чехословацкой границы. Уже больше месяца пролетело с тех пор. Мысль о самом страшном она отгоняла… Может быть, секретное задание командования выполняет? Ведь он же минер. Одно обнадеживало Минсылу, что письма ее не возвращались назад. Сколько раз, придя с работы, она подолгу стояла у карты, с надеждой глядя на красную полоску, уверенно пересекавшую чехословацкую границу. «Где же ты, что с тобой? Если ранен, глубоки ли твои раны? Где оборвалась твоя огненная дорога, милый?»

Отправляясь после смены на дежурство в госпиталь, она не пошла, как это было заведено, в закрепленную за ней палату. Вначале заглянула в приемный покой, взяла в руки журнал учета раненых, лелея сумасшедшую надежду… Вдруг в списках мелькнет дорогое имя? Ведь бывает же чудо на свете: старшая медсестра вот так нежданно встретилась со своим отцом.

А работы в госпитале хватало. Одному надо вовремя дать назначенное врачом лекарство, другому поставить грелку, помочь отвезти на операцию третьего, быть при старшей сестре, когда она вводит физиологический раствор. Особенно тяжело приходилось, когда привозили новую партию. А на комбинате к тому же ее уговорили взять под свою опеку группу новичков. Свободного времени, можно сказать, почти не было. Она забыла, когда последний раз выспалась вволю. И как это у некоторых девчат еще хватает сил сбегать на свидание, на танцы! Иногда Минсылу во время госпитального дежурства удавалось подмениться с сестрой и поспать часок-два. Поглядела как-то в зеркало и ахнула: кожа да кости. От былого нежного румянца, который так нравился всем, и следа нет. А платья пришлось ушивать дважды.

Голос, монотонно кричавший: «Почта, почта!» — вывел ее из задумчивости. Первым желанием ее было кинуться навстречу почтальонше, но когда та, не повернув головы, прошла мимо, девушка вдруг почувствовала такой упадок сил и страшную усталость в ногах, что, качнувшись, оперлась о станок.

«Вот новости! Не хватало еще заболеть… — Она равнодушно взглянула на замерший станок. — Терпи, не раскисай, на тебя подростки твои смотрят. Столько выдержать и свалиться? Ты ж никогда не была маменькиной дочкой. Ну, подумаешь, долго нет писем! Война же, а с полевой почтой может всякое случиться. Помнишь ведь, однажды тоже не было долго писем. А потом сразу три пришло. Армия наступает быстро, по сто километров в день некоторые части продвигаются. Конечно, перебои с почтой могут быть».

Все-таки она