Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Да, весна в этом году выдалась затяжная, слякотная. Только чуть потеплеет, как неведомо откуда надвинутся свинцовые тучи и обрушат на землю снежные заряды. Настоящий буран бушевал на улицах Уфы в течение недели. Потом как-то сразу потеплело. Вода выступила поверх льда, на дорогах засверкали мелкие, воробью по колено, лужицы. И снова, в который уж раз, неожиданно ночью ударил мороз, стылая земля гулко звенела под ногами. Зима не хотела уступать весне…

И чем-то напоминало это весеннее противоборство грозовые дни военного лихолетья.

Каким-то шестым чувством Сарьян ждал этой весной значительных перемен. И они произошли. И на работе. Новый порядок передачи смен без остановки станочного парка распространился на крупные заводы страны. И в личной жизни. Письма Минсылу были полны светлой нежности.

И вдруг, как обвал, тяжелое потрясение. Письмо с черной каймой. Валихана больше нет. Убит!.. «Погиб геройской смертью…» Не хотелось верить этой черной бумаге. Но потом пришло письмо от его фронтовых товарищей. Погиб в атаке. Война ворвалась и в их семью. И нервы Сарьяна не выдержали. Сначала был бой в кабинете у директора завода, у грозного Мостового.

— Сарьян, я тебя понимаю…

— Если понимаете — подписывайте заявление.

— У нас не хватает специалистов, Сарьян. Нужно уметь пересилить себя, такое сейчас время.

— Подпишите заявление, Степан Федорович!

— Я не имею права оголять завод! Мы выпускаем оборонную продукцию…

— У вас в столе лежит пять моих заявлений! Отпустите лучше, Степан Федорович, а то…

— А то что?

— Сам убегу на фронт.

Молчание. Степан Федорович вертит в руках карандаш.

— Хорошо. Пусть это решает партком.

…Вагон мерно покачивается на стыках. Одни красноармейцы спали, другие, прижавшись спинами к стенкам вагона, думали о своем. Кто может знать, о чем думает солдат, едучи на войну? А дорога длинна…

Перед глазами Сарьяна чередой прошли события последних дней. Услышав, что его сверстник перед отправкой на фронт собирается заехать домой, Хасанша со свертком прибежал к нему:

— Передай, пожалуйста, это Сайде. Подарок небольшой.

— А примет она его?

— Скажи, для Анвара. — Хасанша старался не встречаться с ним взглядом, и трудно было понять, что сейчас творится в его душе.

…И опять знакомая дорога. Со станции Сарьян пошел пешком. Свернул с большака. Посидел у камня, погладил его шершавые холодные бока. Где-то под снегом притаился и тот немудреный полевой цветок. Жив ли он? Выжил ли?

Вдалеке светлым силуэтом маячили знакомые горы. А неподалеку отсюда, в лесу на березе есть вырезанные его ножом две буквы и знак плюс: «С + М»… Минсылу он написал, она его поймет. Он не мог поступить иначе.

А вокруг лежала родная и знакомая земля. Кое-где на солнце оттаял снег. Пробивалась первая травка.

По дороге на Кайынлыкул Сарьян догнал односельчан. У каждого за спиной объемистая поклажа. По письмам он знал, что они теперь вот так, на себе, за пятьдесят верст носят с элеватора семенное зерно: машины, лошади — все было отдано фронту. Мужчин на селе почти не осталось. И тяжко было видеть эти согнутые под тяжестью заплечных мешков спины…

А сколько выпало на долю матерей? Все хозяйство на их попечении. Рубка леса, весенняя и осенняя пахота, целыми днями в руках поводья и косы. Вот идут они цепочкой, по колено утопая в грязи. Женщины, девушки, подростки. Видно, что измотались окончательно, слышится их тяжелое дыхание. Сарьяну на миг показалось, что вот так же, со стоном, вздыхает сама земля.

Шедшую впереди процессии он не узнал, голова этого пешего каравана уже втягивалась в деревню. А замыкающая… Она шагала тяжело, с остановками, с трудом вытягивая ноги из хлюпающей цепкой грязи. У Сарьяна дрогнуло сердце.

— Мама!

— Сарьян! — мать, ухватившись за его локоть, с трудом выпрямила согнутую спину. — Дал бог свидеться. А сейчас… — и, не договорив, заплакала.

— Мам! — Сарьян, сняв с нее мешок, погладил ее волосы, выбившиеся из-под платка. — Не надо, не плачь!..

Мать, внезапно перестав плакать, посмотрела ему в глаза.

— И тебя? Ты… попрощаться приехал? Сыночек!

И, все поняв по хмурому молчанию сына, сказала тихим твердым голосом:

— Иди, сын!

Сарьяну надолго запомнилась и встреча с Сайдой. Она встретила его на крыльце, посуровевшая, похудевшая. Трудно было узнать в этой женщине прежнюю смешливую, подвижную девушку. И только глаза были те же. Когда Сарьян вошел в избу, на столе, дымился чугунок с картошкой. Маленький Анвар, присмирев, с любопытством поглядывал на гостя. И потом, стесняясь чужого дядю, придвинулся ближе к столу и прошептал, заглядывая матери в лицо:

— Мама, можно? Я одну картошку возьму?

— Возьми, возьми, сынок, — ответила Сайда и усадила его за столом поудобнее. — Ты ж у меня самый главный помощник. И носки-варежки помогаешь мне вязать для фронтовиков. И домашнее хозяйство на наших с тобой плечах, сегодня ты меня первым встретил с элеватора. Вот мы с тобой какие!

Хасанша в разговоре пока не был упомянут ни разу. Лишь когда взяла подарок, Сайда обронила:

— Вспомнил наконец о сыне. Что он хоть поделывает?

— Живет… Один по-прежнему, — осторожно ответил Сарьян. Сайда больше о нем не расспрашивала. Они вышли во двор. Уже смеркалось. В воздухе стоял тот особый, ни с чем не сравнимый будоражащий запах просыпающейся от зимнего сна земли. Вдруг на дальнем конце деревни послышался звук гармони. Они переглянулись.

— Молодость берет свое, Сарьян, — улыбнулась Сайда. — Земля еще не просохла, а они уже готовы до утра петь…

Сайда была уже иной. Ее не тянули к себе, как раньше в юности, шумные веселья. Сарьян видел, что она знала и о гибели Валихана. Но знала ли она, что тот ее беззаветно любил? Сказать ей об этом Сарьян не решился. Да и нужно ли было ей говорить именно сейчас?

Стремглав пронеслась последняя ночь в родной деревне. Сарьян, встав на рассвете, попрощался с матерью и заторопился в путь. Вначале он шагал медленно, нет-нет да и оборачиваясь, чтобы еще раз увидеть родительский дом. Наконец резко прибавил шаг, и за холмом скрылись избы аула.

Солдата ждала впереди дорога — полная боев, тревог, скупых радостей и утрат.

Вот так судьба и разбросала в разные стороны четверых сверстников. И кто знает, соберутся ли они вновь?

…Тах!-тах!-тах!..

Все вздрогнули от оглушительного лая зениток. Красноармейцы кинулись к двери. В темном небе, схлестываясь друг с другом, метались белые лучи прожекторов.

— Прихватили!

— Где, где?

— А вон… в перекрестье!

— Ага! Ишь, вертится, сволочь, как вошь на гребешке!

— Слепи его, ребята!

Сарьян жадно смотрел, как в далеком черном