Музей неудач - Трити Умригар

Теперь же Реми легко дотянулся до верхней полки. Нащупал стеклянный пузырек — нераспечатанную бутылочку одеколона. Некогда золотистая жидкость потемнела от времени и стала медно-коричневой. Сколько лет она хранила этот флакон? Он вспомнил, как летними ночами лежал в родительской кровати с высокой температурой; как пылало в лихорадке его тщедушное тельце, а мама прикладывала ко лбу прохладную тряпицу, смоченную в одеколоне и воде со льдом. Мама верила, что этим старым проверенным методом снимается жар, да он и сам использовал его, когда она лежала в больнице. Реми поставил одеколон на прикроватный столик и стал искать молитвенник.

Он сразу нашел его и достал с полки. Из книги выпала бумажка, и Реми наклонился ее поднять. Это оказалась его фотография, маленькая, как на паспорт, но в комнате было так темно, что рассмотреть ее в подробностях он не смог. Реми включил свет. На фото и впрямь был запечатлен он, но как-то странно, искаженно. Скрюченные руки, изуродованный рот. Глаза в точности как у Реми, но взгляд затуманился, будто в этом ребенке погас весь внутренний свет. Пока Реми изучал снимок, у него возникло чувство, будто он смотрит на свое отражение в мутном зеркале и никак не может его разглядеть. Он растерянно перевернул фотографию. «Силу С. Вадия, 6 лет, — гласила надпись на обороте. — 5 янв. 1986 года». Почерк принадлежал матери.

Реми растерянно заморгал. Мальчик на фотографии был на два года старше него. Но кто он? Может, кузен, которого он никогда не встречал? И почему мама хранила его снимок в молитвеннике?

Силу. В ту ночь в больнице она звала Силу. Реми встряхнул молитвенник, надеясь, что из него выпадет еще что-то, что сможет объяснить его находку. Например, его собственная фотография или записка. Что угодно, лишь бы избавиться от неприятного холодка, расползающегося по телу. Но между пожелтевших страниц больше ничего не нашлось.

Он медленно вышел на балкон. Взошла луна и осветила лицо Ширин; та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на лунный диск, который будто расспрашивал ее о чем-то. Вдали прибой разбивался о камни. Неподвижно застывшая на балконе мать напоминала призрак; увидев ее, Реми остановился как вкопанный. Внезапный ужас охватил его, а глубоко в душе засело дурное предчувствие.

Реми покачал головой. «Не придумывай, — упрекнул он себя. — Наверняка всему есть простое объяснение». Калека на фото, должно быть, был его дальним родственником, а его бедная несчастная мать обратилась к Ширин с просьбой помолиться о чудесном выздоровлении сына. Именно поэтому фотография мальчика оказалась в молитвеннике. Его собственную фотографию мать никогда бы туда не положила. Он был одарен всеми жизненными благами; его не коснулась беда, исказившая лицо этого бедного мальчика.

Но все же, когда он сел рядом с Ширин, его сердце бешено колотилось, а к горлу на миг подкатила тошнота. Он растер ладони и показал ей фотографию.

— Мама, — как можно спокойнее начал он, — кто это?

Ширин взглянула на снимок и снова повернулась к небу. Ее лицо ничего не выражало.

Реми подождал, а когда понял, что она не ответит, ощутил обиду и нарастающую злость.

— Я спросил, кто это, — повторил он напряженным от обиды голосом. К глазам подступили слезы. — Мама, прошу. Я имею право знать. Кто этот мальчик? — В голосе зазвучали капризные нотки, которые он так ненавидел.

Ширин медленно повернула голову и посмотрела на него. В свете луны ее взгляд обрел невиданную прежде глубину. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, еще немного помолчала. Откашлялась и сказала:

— Забудь об этом, сын. — А потом добавила: — Зря ты приехал.

Реми охватил внезапный необъяснимый страх: будто чьи-то руки схватили его и окунули в мутное море.

— Что ты такое говоришь? — выпалил он. — Зря приехал куда? Домой, с тобой повидаться?

Ширин кивнула.

— Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня, чем его, — сказала она.

Он снова вспомнил странное письмо отца. «Прости меня. Будь лучше меня», — написал Сирус. Имеют ли его слова отношение к этому мальчику? В больнице он попытался расспросить мать о письме, но ответом был лишь ее пустой взгляд, а после приезда домой Реми уже не стал допытываться, почему она не передала ему письмо.

Реми встал и опустился на колени, умоляюще глядя на мать, эту снежную королеву.

— Мам, прошу, — со слезами взмолился он, — умоляю. Расскажи мне все. Взгляни на фотографию, мама. Взгляни.

Пытаясь унять дрожь, он поднес к ее лицу фотографию, держа ее двумя руками. Но лицо Ширин напоминало непроницаемую маску.

Наконец, когда прошло уже довольно много времени, она провела рукой по его волосам.

— Мой Реми, — сказала она, — у тебя всегда были такие шелковистые волосы. Будь у меня дочь, даже у нее не было бы таких.

Он стоял на коленях с закрытыми глазами и боялся шевельнуться, а Ширин продолжала гладить его по голове. Он вспомнил, как она делала то же самое, когда он болел или приходил с детской площадки с разбитыми коленками. Он чувствовал нежность материнских рук, лишь когда был уязвим или болен. В остальное время она редко к нему прикасалась; только, бывало, щипала его, когда никто не видел, и грозила пальцем.

— А почему ты не родила дочь? — через некоторое время спросил он.

— А зачем? — ответила она. — Зачем мне дочь, когда у меня было двое прекрасных сыновей?

После признания Ширин, видимо, разволновалась; ее дыхание участилось, и она закашлялась. Реми поднес ей воды, помог попить и растер ей спину, а у самого волосы встали дыбом. Он знал, что ее легкие всё еще не до конца очистились, и все же у него возникла догадка, что этот приступ кашля — притворство, что так она хочет заставить его забыть о словах, соскочивших с ее языка. Его бросало и в жар, и в холод, он дрожал от нетерпения и одновременно окаменел от шока. Двое сыновей? Двое прекрасных сыновей? Кто же этот второй сын, которому нашлось место в ее сердце? Неужели калека с фотографии? И где он сейчас? Кажется, у мамы в голове что-то перепуталось, замкнуло, и она решила, что дальний родственник, несчастный ребенок, похожий на Реми, на самом деле ее сын. Ее второй сын. Точнее, первый, если верить дате на фотографии. Если у Реми на самом деле был старший брат, разве мог он об этом забыть? Разве могли родители утаить такое? Папа всегда говорил, что они не просто отец и сын, а лучшие друзья,