Музей неудач - Трити Умригар

повар, Ширин осталась одна и читала, сидя на диване. Когда живот скрутило в первый раз, она решила, что у нее несварение. Во второй встала и приняла антацид. Но третий спазм был таким сильным, что она упала на диван. Замерла, положив руку ниже ребер и не зная, как поступить. «Не надо было есть дхансак, — подумала она, рагу из чечевицы и цыпленка получилось жирноватым. — Дыши, — велела она себе. — Дыши».

Глубокое дыхание ее успокоило, и она снова взяла книгу. Но со следующим спазмом дернулась от боли и выронила ее. Ширин вдруг испугалась. Телефон стоял в другом углу длинной гостиной, до него было очень далеко. Она почувствовала, как из нее хлынула жидкость, и посмотрела вниз. Брюки и диван залила влага: у нее отошли воды.

Ширин закричала, и не было этому крику конца. Боль и страх перемешались. Роды начались, а она была совсем одна и не могла дотянуться до телефона.

— Мемсахиб. Мемсахиб[83], — глухой мужской голос доносился будто издалека. Она повернула голову и увидела садовника, смотревшего на нее сквозь раздвижную стеклянную дверь.

— Мали![84] — воскликнула она и указала на живот. — Звони в скорую, немедленно! — Пот застилал ей глаза и мешал видеть.

Прошло несколько минут, хотя ей казалось, что часов. В дверь громко постучали. Ширин зажмурилась, моля, чтобы повар оставил дверь незапертой. Открыв глаза, она увидела Джайпракаша; выражение его лица ее напугало.

— Телефон, — запыхавшись, произнесла она и указала на аппарат.

Скорая приехала через полчаса. Боль была невообразимой.

Головка ребенка показалась еще до того, как Ширин ввезли в родовой зал. Она смотрела на незнакомые лица в незнакомой больнице и не могла понять, почему рядом нет ее врача и ее мужа. Потом повернула голову и увидела Сируса. Тот спешил к ней, вытаращив глаза, страх на его лице отражал и ее чувства.

— Ширин, все хорошо. Я здесь. — Он взял ее за руку.

Она закрыла глаза и застонала.

Она готовилась ощутить тяжесть ребенка, но не ощутила ничего. Ребенка не было. В темноте и тишине Ширин открыла глаза. Закричала. Подбежал Сирус с изможденным лицом и красными от усталости глазами.

— Ребенок, — выпалила она, — ребенок умер?

Он кивнул — да.

Потом покачал головой — нет.

— Плод жив, — ответил он.

Плод.

Плод жив.

Она не простила мужу, что он так его назвал.

Лицо врача было мрачным. Что-то пошло не так, сказал он.

Не так. Не так. Не так.

«Не так, не так, не так», — звучало в голове под аккомпанемент гулко бьющегося сердца. Все, что врач сказал после, просто плавало в воздухе вокруг — для нее это были отдельные слова, лишенные логики и смысла.

Применили щипцы. Пуповина обмоталась вокруг шеи. Кислородное голодание.

Голодание. Ее ребенок голодал.

— Я хочу его увидеть, — громко произнесла она. — Мне надо его покормить.

Врач и Сирус переглянулись.

— Лучше не надо, миссис Вадия. А то расставаться с ним будет слишком тяжело. Он в отделении экстренной помощи.

Но она уже вставала, не обращая внимания на отчаянные мольбы Сируса: «Не надо, джаан[85]».

Ее усадили в кресло-каталку и вывезли в коридор, наказав быть осторожной, чтобы швы не разошлись. Она проигнорировала их совет, как и боль.

Когда Ширин наконец его увидела, то сразу же отвернулась от синюшного перекошенного лица и скрюченных рук. Голову ребенка покрывали ярко-красные пятна, челюсть и руки выглядели так, будто попали под гигантский пресс.

Она сделала глубокий вдох, снова посмотрела на него и увидела идеальные крохотные ногти в форме полумесяцев. В груди защемило, будто маленькая мышь вонзила зубки ей в сердце. Она ощутила любовь. Со слезами повернулась к Сирусу.

— Он прекрасен, — сказала она и заметила, как он скривился.

В наказание за это она назвала первенца Сирусом. Так же, как человека, назвавшего ее сына плодом.

Глава двадцать четвертая

В первые месяцы после возвращения из роддома Ширин замечала, что Сирус старается наладить с сыном контакт. Он брал его на руки и играл с ним. Но Силу морщился всякий раз, когда отец доставал его из колыбели, и кричал до красноты. Ширин пыталась объяснить мужу, что Силу реагирует так на всех, что тут нет ничего личного, но муж очень расстраивался. Вскоре он уже прекратил попытки взять сына на руки, вернувшись с работы, и лишь смотрел, как тот лежит в колыбельке, и спрашивал: «Как малыш?» При этом часто уходил в другую комнату, не дождавшись ответа.

К вечеру Ширин так уставала, что приучила себя не обращать внимания на поведение мужа. Три месяца они спорили, надо ли нанимать няню. Сирус умолял найти кого-нибудь в помощь, чтобы у них появилось хотя бы какое-то подобие социальной жизни — например, чтобы они могли хоть иногда ходить в клуб. Но Ширин не хотела расставаться с сыном ни на минуту.

Однажды воскресным вечером в дверь постучали. Вошла пожилая католичка, которую звали Рита, и объявила, что она их новая няня с проживанием.

Ширин хотела было возразить, но Силу заплакал, и Рита тут же подхватила его на руки, потерла ему спинку и произнесла: «Ну тихо, тихо, маленький мужчина, успокойся». Она повернулась к Ширин.

— Вы каждый день массируете ему спинку? — уточнила она.

— Нет, — ответила Ширин. Ее никто не учил так делать.

— Это очень важно, — заметила Рита. — Видите? Вот так, круговыми движениями. Это улучшает кровообращение.

Ширин повернулась к Сирусу.

— Хорошо, — сказала она.

Когда Силу исполнилось полгода, приехал ее отец. Увидев внука, Фрамроз заплакал. Провел руками по спине и конечностям младенца, время от времени надавливая большими пальцами. «Ничего не поделать», — сказал он, закончив осмотр, и, хотя другие врачи говорили то же самое, услышав это от отца, Ширин разрыдалась.

Вечером Сирус и Фрамроз сидели за столом и выпивали. Отец сказал:

— Такое несчастье, дикра[86]. Лучше как можно скорее завести еще ребенка.

Ширин на цыпочках вышла из комнаты, пораженная отцовской жестокостью. Силу вовсе не был для нее обузой, как им всем казалось. Если бы они смогли увидеть его ее глазами: как он улыбался, когда пукал, как проницательно смотрел на нее, будто знал все ее тайны, каким прелестным казался в желтой шапочке, которую она ему купила. Лишь они с Ритой понимали, какое он сокровище.

Рита заменила ей Сируса, который часто ездил в Бомбей по работе. Ширин пару раз спросила, можно ли поехать с ним; предлагала остановиться у ее отца. Но Сирус, кажется, не слишком радовался такой перспективе: видимо, его пугали логистические сложности