Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

Часть реки Янцзы-цзянь у Чжэньцзяна

Между двумя этими холмами пестрело флагами море домов Чжэньцзяна. Каждый дом, каждая кумирня, мачты тысяч лодок, теснившихся в большом канале и по берегам Янцзы-цзяна, даже деревья были убраны красными и белыми флагами. Все население, казалось, было на ногах, а с широкой набережной несся страшный шум и гам. Компрадор нашего парохода, сам длиннокосый китаец, объяснил мне, что в этот день был праздник Дю-дю, на который обыкновенно стекаются многие тысячи людей изнутри страны, и что в такой день нельзя советовать мне забираться в город слишком далеко. Но этот языческий праздник возбудил мое любопытство; механик нашего парохода вызвался меня сопровождать, мы перекинули через плечо бинокли, сунули в карманы револьверы и пустились в путь-дорогу.

Вследствие сильного размыва берегов, которое наблюдается по всему нижнему течению Янцзы-цзяна, пароходы не могут здесь приставать прямо к берегу, а пристают к стоящей на якоре барже, которая соединена с берегом мостками. Каждое из трех пароходных обществ на Янцзы-цзяне имеет собственную баржу-пристань, и все прибрежное водное пространство между пристанями битком бывает набито бесчисленными джонками, парусными лодками, сампанами, транспортными судами и канонерками. Чжэньцзян не только большой торговый порт Янцзы-цзяна, но и узловой пункт целой сети каналов, наибольший из которых – Императорский канал – как раз пересекает здесь реку Янцзы-цзян. На этом скрещении двух главнейших водных путей Китая и не могло не возникнуть большого города, который все развивается и богатеет, несмотря на постигшие его в последнюю половину нашего столетие погромы. В 1842 г. город после долгого сопротивления был взят штурмом англичанами, но рыжеволосые варвары нашли внутри городских стен одни трупы. Осажденные, в большинстве маньчжуры, вырезали сначала всех женщин и детей, а потом убили и себя, чтобы не достаться в руки столь им ненавистного врага. Тринадцать лет спустя, когда город снова заселился и обстроился, он был взят свирепыми ордами тайпингов и наполовину разорен. Четыре года спустя, в 1859 г., город был отнят у них императорскими войсками, которые и принялись свирепствовать здесь не хуже, чем в близлежащем Нанкине. Все население было истреблено, самый город, за исключением стен, сровнен с землей. Еще в 1894 г. я видел в городе развалины с того времени.

Но все эти невзгоды лишь на время останавливали развитие города, и теперь он опять насчитывает до двухсот тысяч жителей. Внутри его стен давно нет ни единого свободного местечка, и жителям пришлось выдвинуться за пределы стен. Обширное западное предместье города и является средоточием торговли и оживленных внешних сношений; в него входят богатейшие кварталы. Восточная же часть Чжэньцзяна всецело посвящена огромной жизни и движению по Императорскому каналу. К западному предместью примыкают, со стороны суши, беднейшие кварталы, которые тянутся вплоть до низких, увенчанных крепостными валами холмов за городом и заканчиваются обширными кладбищами с маленькими, зелеными могильными холмиками конической формы.

Колония иностранцев расположена по берегу Янцзы-цзяна, и, хотя в ней проживает всего-навсего семьдесят европейцев, там имеется и прекрасная набережная с великолепными каменными складами и красивыми особняками, и такие же прекрасно вымощенные, освещаемые и обсаженные тенистыми деревьями боковые улицы. От разразившегося в 1889 г. в городе народного бунта, во время которого была уничтожена в иностранной колонии добрая половина домов, не осталось и следов. Горсточка европейцев, живущая среди двухсоттысячного китайского населения, имеет свое собственное городское управление, собственную пожарную команду, полицию, две церкви и клуб. Недостает только ежедневной газеты, но и это скоро явится.

Дачное место на скале близ г. Чжэньцзяна

Мы застали большинство европейских жителей Чжэньцзяна в саду таможенного комиссара. Угол высокой садовой стены, выходящей на набережную, был превращен посредством земляной насыпи в род террасы, с которой местные европейские дамы, числом с полдюжины, и могли вполне безопасно любоваться уличным движением. Я говорю «вполне безопасно», так как тут стоял еще целый кордон полицейских с длинными иззубренными копьями, саблями и красными палицами. На улицах не было ни одного европейца, кроме нас с механиком.

Если уж на набережной шум и гам толпы, барабанный бой и звуки китайской музыки производили такой адский концерт, что хоть беги, то в собственном китайском городе было еще куда хуже. Каждую минуту нам под ноги летели с треском разрывающиеся хлопушки, большинство гуляющих и толкающихся вокруг китайцев держали в руках курящиеся свечки, гремели длинными, волочащимися по земле цепями или колотили об землю железными посохами. Все дома без исключения, даже самые беднейшие, пестрели флагами, и перед каждым из них было воздвигнуто по жертвеннику или, по крайней мере, выставлено по столику, покрытому полотном. Посредине таких жертвенников или столиков стояли песочницы с дымящимися курительными свечками, а по обе стороны песочниц горели еще в оловянных подсвечниках свечи красного воску. На улице попадались только мужчины и мальчики; женщинам было предоставлено смотреть на редкое зрелище из домов, и они вовсю пользовались столь редким случаем. Все окна, балконы, крыши и садовые стены были заняты стоящими и сидящими женщинами в праздничных нарядах, преимущественно голубого цвета, изредка зеленого, черного или белого; желтого же или красного платья я не видал ни единого. Лица женщин, иногда положительно хорошенькие, были густо набелены и нарумянены; затейливые прически у богатых были украшены драгоценными нитками жемчуга, крупными камнями нефрита, у бедных же мишурой и бумажными цветами. Женщин богатых классов можно было отличить еще по их крохотным ножкам, которые они кокетливо просовывали сквозь решетки балконов.

Сначала я просто разобраться не мог во всей этой уличной сумятице; казалось, каждый задался целью отпраздновать день, посвященный языческому патрону города, по-своему. Богатые купцы города пожертвовали на праздник большие суммы денег, и из окрестностей привалили в город огромные толпы, в том числе всякий сброд, в надежде повеселиться на славу. Эти толпы еще увеличивались тысячами лодочников с судов, плавающих по Императорскому каналу.

Длинные живописные процессии протискивались по улицам сквозь густые толпы народа. Многие из участников процессий были в фантастических одеяниях. Некоторые носили длинные ярко-красные талары и высокие конические шапки, с воткнутыми в них горизонтально фазаньими перьями; другие сверкали золотой и серебряной мишурой; третьи щеголяли обнаженными до пояса, в ужасных звериных масках, и все были вооружены причудливым оружием: трезубцами, зигзагообразными мечами, шестоперами, копьями и посохами, обмотанными гремящими цепями.

Впереди некоторых процессий несли пестро разодетых детей, восседавших на высоких, в три-четыре метра высоты, шестах и, казалось, немало гордившихся своими украшениями – бумажными розами и всякой мишурой. В каждой процессии участвовало также несколько роскошных паланкинов, украшенных резьбой и позолотой, а иногда даже прямо кованых серебряных; в оконные отверстия паланкинов я видел