Проблески - Айрис Вольф

По краям дорожек росли кусты, их отдельные ветки торчали как щупальца. Лев сел на скамейку, положил рядом непрочитанный план лечения, придавил его камнем. Он не уставал удивляться платанам. Как бы они почувствовали себя рядом с елями и пихтами Марамуреша? И что они видели изо дня в день? Гуляющих, бедных, усталых людей.

Кто-то присел рядышком, и, лишь присмотревшись, он понял, что это одна из кронштадтских сестер. У нее были голубые глаза, точнее, голубоватые, к ним примешивалось еще что-то, чего Лев не смог бы назвать. Нос тонкий, немного даже кривоватый, но это ее не портило. В вырезе платья блестела золотая цепочка. Во время общих обедов она была лишь одной из многих людей, которые попадали в поле его зрения. Теперь она сидела рядом, и явление ее красоты поразило его.

— Меня зовут Хелене, но все называют меня просто Лоня.

— А я Леонард, но все говорят просто Лев.

— Как зверь лев, да?

— Да.

Она спросила, можно ли заглянуть в его план лечения, пробежала строчки глазами и снова положила книжечку под камень.

Он вдруг ощутил ее ладонь на своей ноге.

— Посмотри!

По лужайке бежали две белочки — быстрыми, невесомыми прыжками. Оглядевшись, они взобрались на дерево и скрылись в листве. Лев не знал, что его взволновало — то ли вид зверьков, то ли нежное прикосновение к его бедру.

— Приходи сюда на закате, — сказала Лоня. — Тогда их здесь будет много, полный луг.

Ее брови были как две тоненькие дуги. Кожа лица светлая, почти прозрачная. Лев неожиданно обнаружил, что они вполне естественно разговаривали по-немецки.

Потом она встала.

— Лоня! — окликнул Лев.

Она обернулась.

— А гальванические ванны в моем списке значатся?

Дед изучал планы лечения, сидя на балконе. Ферри всегда брал комнату с балконом, потому что после еды курил. Он использовал мундштук, потому что так, дескать, менее вредно, а его портсигар имел встроенный часовой механизм, который выдавал ему сигарету только раз в четыре часа.

Если смотреть с балкона, дорожки, скамьи и платаны напоминали рисунок, нанесенный нежнейшими штрихами. Люди, казалось, не двигались, словно привинченные к своим местам, и Лев невольно думал о девочке из своего класса, которая на каждой перемене рисовала. Однажды он тайком подкрался к ней, и, хотя она его явно заметила, притворилась, что не видит его у себя за спиной. Она делала набросок дерева с мельчайшими ветками. Лев не очень разбирался в искусстве, но рисунок был чудесный. Он ничего ей не сказал. Как ничего не говорил, когда проходил мимо ее дома и видел ее на качелях в ветвях грушевого дерева. Если же она отсутствовала в саду, он пытался вернуться назад, подождать.

Без этой девочки чего-то не хватало.

Ферри зажег спичку, кожа в его горсти мерцала розовым отблеском.

Прогулки, травяные ванны и рекомендации по питью целебной воды — так выглядел курс его лечения. Это было не так страшно. Звучало невинно, хотя он толком не понимал, почему ему вообще нужно лечиться, он ведь не болел. Необязательно быть больным, чтобы лечиться, сказал Ферри. Лечатся, чтобы не захворать, а это лучше всего делать здесь. Его собственный курс выглядел куда объемнее. Будут ли они вообще видеться, кроме как в столовой?

Ферри вытянул ноги, принял расслабленное положение. Так он делал, только когда курил, в остальное время сидел безупречно прямо.

— Вот я удивляюсь, что здесь делают супруги Раду.

Лев пожал плечами, хотя никто и не ждал от него ответа.

— Ставлю на психический недуг жены. Насчет мужа не уверен. Возможно, что-нибудь с пищеводом.

Ферри сделал затяжку, сполз в кресле еще ниже.

— А у той дамы с костылями, как бишь ее зовут, Розина кажется, дело ясное. Детская инвалидность и естественно следующее из этого нарушение опорно-двигательного аппарата. У нашего художника — тут дело посложнее. Заболевание дыхательных путей или сердце. Да, вероятно, сердце.

— Ты хочешь сказать, у него слабое сердце?

— Я хочу сказать, у него любовная тоска, — сказал Ферри.

— А сестры?

— Насчет старшей не знаю, а у младшей, судя по всему, астенический невроз.

Лев попытался сделать вид, что понял.

К обеду небо потемнело за несколько минут. Начался дождь. Благодаря императору Францу Иосифу они могли проделать часть пути под колоннадой. Платаны шумели, мимо спешили мужчины с зонтиками, женщины в шуршащих накидках от дождя. В «Гранд-отель» они явились запыхавшись, потому что последнюю часть пути, открытую, им пришлось бежать.

В ярко освещенном зале столовой Лоня выглядела такой одинокой, что у Льва невольно возникло желание сесть рядом с ней. Но порядок рассадки оставался неизменным, разве что кто уезжал или поступал новичок. Они улыбнулись друг другу через стол. Ферри заметил этот знак доверия, вопросительно поднял брови, но Лев направил все свое внимание на расстановку тарелок, раскладку приборов и салфеток.

Наконец все застольное общество было укомплектовано, подали суп, и Лоня беседовала со своей сестрой, лишь время от времени бросая взгляд на Силаса, который, как и Лев, тайком поглядывал на нее. Лев хотел ей что-то сказать, но из осторожности промолчал весь обед.

Дождь усилился, деревья за окнами качались. Кусты прижимались ветками к стеклам окон, как будто просились внутрь. Раздался сильный хлопок, и лампы погасли. По столовой пронесся шепот, кто-то вскрикнул.

Постепенно обеденный зал начал освещаться принесенными свечами, образовалось обширное пространство, которое по краям терялось в темноте. Темный пуловер проглатывал туловище Лони, виднелись только лицо и руки.

— С неба звучит опечаленный грохот. / Вот и ресницы взметнулись, грозя. / Так сверкают глаза перед плачем, — / И из-под век мелькнет слабый луч. / Но вот из болот холодный морок крадется, / Тихий туман застилает всю пустошь. / Небо, ослабнув от скорби, / Из рук обессиленных солнце роняет.

Художник прочитал стихотворение по-немецки, ввинтив его в тишину. Светящиеся руки Лони неподвижно лежали на столе, глаза были закрыты. Потом она повернулась к Силасу. Взгляд ее был беззащитно открытый.

Господин Раду потребовал перевода на государственный язык.

Это же стихотворение Ленау, сказал Ферри, его не так просто перевести.

А что тут трудного, спросил господин Раду, в конце концов, Ленау румынский поэт.

— Отнюдь нет, — возразил Ферри. — Ленау писал по-немецки, так что он немецкий поэт.

Повернувшись к сестрам, он добавил: чего стоит одно сочетание «опечаленный грохот», попробуй переведи.

Господин Раду сказал еще что-то о переименованиях и о родине Ленау, но потом отказался от дальнейших возражений — возможно, по причине усмиряющего жеста своей жены.

— Когда Ленау родился, Банат вообще принадлежал Венгрии и был частью монархии