Проблески - Айрис Вольф

Свет лампы на ночном столике косо падал на его лицо, руки и книгу. Ферри, вообще-то, читал только тонкие книги, толстые не любил. На тех, кто много болтал, он не хотел тратить свое время. Эта же книга была необыкновенно толстой для читательских привычек его деда.

Лев разделся, аккуратно сложил одежду, надел пижаму, умылся, почистил зубы, сходил в туалет — он присутствовал здесь и все-таки пребывал где-то далеко. В кровати он еще раз продумал свой план. Завтра снова примет травяную ванну и снова увидится с Лоней.

Почему белочки прибегали на закате солнца?

Почему кожа Лони была такой мягкой?

И откуда у нее эти пакеты с орехами?

Господин Раду появился к завтраку без своей жены. Он боялся, что она простудилась. Ферри напомнил, что после процедур надо как следует одеваться. И соблюдать постельный режим — важно; мол, лежать — главное в жизни, важнейшее.

Его жена это знает, возразил господин Раду, дело не в лежании, причина в температуре воды. Здесь, похоже, в последнее время на всем экономят, даже на этом. Лев удивился, он находил воду чудесно теплой, даже горячей, его согревала сама мысль, что сегодня после обеда ему снова можно будет искупаться. Он энергично намазал свой хлеб медом. Лоня бросила на него через стол заговорщицкую улыбку. Увидит ли он ее сегодня вечером? На том же месте, в тот же час? Достанешь ли ты орехи на сей раз? Он не добрался до следующих мыслей, потому что Лоня уже повернулась к художнику.

Без успокоительного присутствия своей жены господин Раду, казалось, был гораздо менее расположен к тому, чтобы уступать ведение застольного разговора деду. Несколько раз оба заговаривали одновременно; что бы ни сказал один, другой ему возражал. Звали ту массажистку Анна или Анка? Ее, без сомнения, зовут Анна, так она аккуратно и нежно массирует, замечал господин Раду. Следовало ли после ванны вытираться полотенцем или оборачиваться в него? Непременно вытираться основательно, может, из-за этого его супруга и простудилась, сказал Ферри. Пожилая дама рядом с Силасом сделала одно неловкое движение, и ее костыли упали на пол. Господин Раду встал, снова повесил их на спинку стула. Этой паузой она воспользовалась, чтобы обратиться к Ферри, и спросила его о его профессии мастера часовых стекол, на что тот ответил вполне безобидно.

На обратном пути в комнату Ферри попытался сподвигнуть свой портсигар к выдаче сигареты, но заданная механизму пауза еще не истекла. Он с проклятием сунул портсигар в карман. Лев удивлялся своему деду. Собственно, нет причин для разлада с господином Раду. Оба здесь были завсегдатаями, беспокоились о качестве еды, о процедурах, об условиях размещения. Вероятно, причина заключалась в чем-то ином.

Лев чувствовал себя уже опытным курортником, когда во второй половине дня лежал в ванне. Он знал, куда сложить одежду, когда ступить в ванну, при каком уровне воды ложиться в нее, когда добавят травы и когда смолкнут разговоры других курортников. Он знал, что надо немного посидеть в ванне перед тем, как снова вставать, тщательно вытереться, обильно пить. Все приготовления и всё, что делается потом, служит тому, чтобы подольше побыть в воде. Он садился (всегда в чуть горячую) ванну, Ирина бросала на него насмешливый взгляд, потом доливала ему холодной воды. Он выдавливал воздух из плавок, погружался в воду по подбородок. И пусть теперь к нему приблизится то, что тянулось весь остаток дня откуда-то издалека.

В ванне ему становилось ясно, что красота Лони не из тех, что сразу бросается в глаза. Скорее таинственная, как те речные гальки, которые проявляют свой цвет только в воде. Когда он закрывал глаза, ее рот, нос и глаза складывались в целое лицо. Важно было не только точное положение, но и пространство между ними.

Когда Ирина приходила снова (всегда немного раньше положенного), он отстранял свои мечтания и размышления. Ему требовалось некоторое время, чтобы дать своему телу приказ пошевелиться.

— Ирина, а где здесь берут орехи?

Окно и балконная дверь застыли открытыми. Ферри нагромоздил подушки одна на другую и возлежал, поддерживая туловище в почти вертикальном положении, чтобы желудочные соки не поднимались вверх. Обед оказался обильным, суп и жаркое из фарша, а на десерт пирожные «русский изыск».

Лев поначалу подражал деду, но потом сдвигал свои подушки в ноги. Тело ощущалось таким большим, что не помещалось на матраце.

— А теперь пора?

— Пора для чего?

— Для истории, как ты оказался австрийцем.

Сперва казалось, что Ферри не хотел говорить, но Лев понимал, что тот просто искал правильное начало.

По словам Ферри, он многое пережил. Открыл этот век в качестве австрийца и, хотя географически никуда не перемещался, побывал румыном, потом венгром и в итоге решил, пусть его паспорт теперь снова указывал на него как на румына, он останется австрийцем.

Льву, гражданство которого в паспорте еще ни разу не менялось, это показалось удивительным.

До тысяча девятьсот девятнадцатого года Трансильвания принадлежала, равно как и Марамуреш, к Австро-Венгрии, объяснил Ферри, потом к Королевству Румыния, а двадцать лет спустя к Венгрии, еще через четыре года снова к Румынии. Все это, как мог представить себе Лев, раздражало. Но теперь решение принимал он сам. Почему собственный выбор хуже, чем то, что какие-то люди делали его за тебя в каких-то там столицах?

Лев кивал. Он знал, что именно это от него и ожидалось.

— Но наступит день, — сказал Ферри, — и из-за того, что мы слишком мало старались, или потому, что слишком сильно старались, нас не будет. Мы были взвешены и найдены слишком легкими.

Лев вопросительно посмотрел на деда, но Ферри, казалось, не обращал на него внимания. Он лежал на кровати, подложив под спину подушки, вытянув руки вдоль тела — как фараон, подумал Лев.

— Раду это знает, он уже сейчас говорит с превосходством победителя. Ему придется лишь подождать, мы уйдем добровольно; как только сможем, мы уйдем, задержки не будет.

Чем был Лев?

Он комнаты, двор, деревенские улицы, долина, холмы, река, паутина, виноградные побеги, травяные дорожки и речная галька. Способ окружать дома верандами; податливость ступеней лестницы, звук переулка, стон реки — все проникало внутрь него, все это было им. И он думал так и осознавал теперь совершенно ясно, потому что впервые это все отсутствовало.

Он ничего не знал об уходе. Только