Проблески - Айрис Вольф

Послеобеденный сон.

Послеобеденный сон означал, что приходишь с улицы, бросив то, что делал, даже если предстоял решающий раунд — в футболе, в игре в шары. Льву приходилось раздеваться до трусов и ложиться в постель, с закрытыми ставнями, через которые в комнату проникало так мало света, что даже мебель едва можно было различить.

Ритуал придумал Ферри. После обеда надо отдыхать, неважно, один ты или у тебя гости. Засыпаешь лишь в редких случаях, все предаются своим мыслям, а иногда делают вид, что спят, или взаправду спят — почем знать.

Это был украденный час; постучавший в дверь получал от ворот поворот, а необходимые дела откладывались на потом. Притворяешься, будто у дня есть перерыв: третий промежуток наряду с самими днем и ночью, и в эту паузу вступаешь сообща со всеми. Мать Льва иногда раздевалась до нижней юбки и ложилась рядом с ним. Бредика и Дорин раньше тоже участвовали в послеобеденном сне, а то, что с Валеа он не находил общего языка, возможно, объяснялось именно тем, что они никогда не проводили вместе этот час, а потом становишься, пожалуй, слишком взрослым. Ферри придерживался распорядка послеобеденного сна со своей дочерью только в первые годы ее жизни, потом он был слишком занят работой со стеклами часов, а затем она совсем выросла, чтобы он укладывал ее рядом с собой. Но Лиз лишь к концу школьных лет перестала укладываться со своими подругами под одеяло, и, когда приходил ее отец, чтобы разбудить их, они ему рассказывали то, чего иначе, может быть, никогда бы не сказали.

Лев размышлял о том, кем же он был. Если Ленау было так тяжело, каково же ему?

Шорох выдал, что дед уже проснулся («подремать» — так он называл этот сон, который прикидывался послеобеденным), и Лев спросил у него, кем ему считать себя.

С другой кровати послышалось несколько глубоких вдохов и выдохов. При саксонско-трансильванской матери, румынском отце и австрийском дедушке все не так просто. Почему дед был австриец, Лев никогда не понимал.

— Мой отец родом из Вены, мать из Шессбурга. Разве я тебе об этом не рассказывал?

Лев помотал головой, чего Ферри, разумеется, не мог видеть.

Прошло несколько минут, потом Ферри сел на кровати и сказал: раз дело такое запутанное, как у них в семье, то он выступает за то, чтобы разобраться в этом как следует.

Они сидели на кроватях друг против друга. Лев болтал ногами, а ноги деда доставали до пола.

Национальная принадлежность, сказал Ферри, действительно не может быть ничем иным, как личным решением.

Вода текла из ржавого крана в ванну. Она не лилась, а журчала. Когда ванна наполовину наполнилась, Льву велено было в нее влезать. В сумеречном свете помещения, выложенного кафельной плиткой, стояли несколько дюжин ванн, но только в трех из них купались. Одна женщина в голубом халате присматривала за ними. Она проверяла уровень и температуру воды, помогала, если надо, зайти в ванну или выбраться из нее. Почти ничего не говорила, объяснялась жестами, взглядами. Вероятно, она перевидала сотни людей, входящих в ванны и произносящих одни и те же фразы. На ее именной табличке значилось «Ирина», а фамилия была сокращена до одной заглавной буквы.

Лев ступил в ванну, помедлил, потому что вода показалась ему слишком горячей, но он знал эту игру от своей матери, которая всегда утверждала, что не слишком горячо. Что здесь сложного? Если садившийся в ванну говорил, что слишком горячо, значит, так оно и было. Чего не мог знать остававшийся вне ванны. Значит, вода слишком горячая, но Лев все-таки сел, его купальные трусы надулись пузырем, он попытался это пресечь и уже чувствовал мурашки, которые побежали по всему телу, где-то посередине между болью и удовольствием. И застонал.

Ирина, наверное, смогла правильно истолковать звук и сделала воду холоднее, Лев благодарно улыбнулся ей. Значит, здесь бывает иначе, чем дома.

Только когда он погрузился до подбородка, кран закрыли. Бормотание из других ванн Ирина пресекала шипящим звуком. Она вылила в ванну Льва содержимое специальной кружки, распространился аромат лаванды, розмарина и чего-то еще. Лев погрузился на дно. Так, должно быть, чувствовала себя капля, которая растворялась в реке Изе.

Это телесное ощущение было новым. Его руки не заканчивались там, где были кончики пальцев, они переходили в воздух. Его подошвы различали каждую кафельную плитку, каждую трещинку. Его ноги чувствовали себя так, будто больше никогда не устанут. Но все же он чувствовал усталость.

В раздевалке Лев подошел к зеркалу и нашел свое лицо красивым. Никогда раньше он так не думал. Он поворачивал голову из стороны в сторону. Его кожа была светлой, веснушчатой, хоть зимой, хоть летом. Волосы прилипли к голове, он протер их полотенцем и засмеялся, потому что они торчали во все стороны. Он выжал свои плавки, повесил их на штангу. Что-то снова привлекло его к зеркалу. Ощупал свои щеки и губы, представил себе, что это чужие руки, потом провел скользящим движением по груди и вниз, между ног. Его член встал. Он тотчас убрал руку, огляделся. Голоса? Нет, кроме капель с его плавок, все было тихо. Он взял одежду и полотенце, прижал все это к себе и пошел в одну из кабинок.

Растворение границ его тела уже не покидало его. С этим чувством он отправился к себе в комнату, лег на кровать и читал, потом пошел в столовую, где улыбался и ничего не говорил; с этим чувством он встретил вопросительно-осведомленный взгляд Ферри; с этим чувством сидел вечером на скамейке и ждал белочек. Они прибегали одна за другой, пока вся лужайка не заполнилась ими; рыжевато-коричневые, со светлым брюшком и пышным хвостом, без страха перед курортниками. Все было в движении, как будто земля шевелилась, как будто деревья протягивали ветки вниз, чтобы белочки могли взбираться и спускаться, неустанно, гонимые необъяснимой спешкой, может быть, радостью.

К нему подошла Лоня, дала ему орехов. Они присели на лужайке на корточки. К ним подбегали белочки, Лев не успевал совать руку в пакет, у него закружилась голова, ее колено рядом с его, они сидят бок о бок. Когда их пакеты опустели, Лоня обняла его, прижала к себе. Он приник лицом к ее шее, вдохнул запах мыла и пота, ощутил ее ключицу. Так вот что это было — должно быть, то самое, о чем все говорили.

Дед