Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

на кухню сварить кофе. Меня выселили как раз к моменту выдачи рабочей визы на два года. А вот зарплату, как водится в нашей семье, я еще не получила. Очевидно, что от папы я унаследовала не только непослушные волосы, но и невезение в вопросах денег.

В дверь настойчиво стучат. Голос Анджело зовет меня по имени. Перекинув кухонное полотенце через плечо, я иду открывать.

Анджело белый, как стена за его спиной.

— Спустись, пожалуйста. Там маме плохо.

Я бегу по лестнице вслед за ним. Влетев в квартиру синьоры Страццы, мы находим ее сидящей за обеденным столом и хватающей ртом воздух.

— Бумажный пакет есть? — спрашиваю я у Анджело.

— Что?

— Бумажный пакет. Ну, знаешь, как в аптеках. Небольшой такой, — объясняю я, рисуя руками в воздухе прямоугольник.

Но Анджело в ступоре, так что я велю ему оставаться с матерью, а сама бросаюсь на кухню рыться в ящичках. Еще со времен осады Рима этрусками все итальянские женщины хранят пакеты, так что у синьоры Страццы должны быть запасы. Я заглядываю под раковину. Вот они! Взяв один бумажный пакет, я дую в него, чтобы раскрыть.

— Qui. Soffia nel borso[69].

Я показываю, что нужно делать, вдыхая, раздувая пакет и выдыхая снова.

— Te[70].

Синьора Страцца берет пакет, делает вдох и выдох. Глаза у нее испуганные, но дыхание уже через несколько секунд становится ритмичным. Я сажусь рядом.

— Лучше?

Она кивает.

— Паническая атака — всего лишь временное торжество страха над нами. Давайте дышать вместе.

Она кивает в знак согласия и прижимает пакет ко рту.

— Закройте глаза. Неглубоко вдохните. Вот так. По чуть-чуть. Выдыхайте. Глаза открывать пока не надо. Теперь еще разок, чуть поглубже.

Синьора Страцца послушно следует командам.

— А теперь выдох, плавно. Ваши легкие мягки, как две губки. Воздух проникает в них. Вдооох. Медленно. Спокойно. А теперь выдох, выдуйте всю тревогу к морю. Замечательно. Представьте, что вы на вершине горы. Пусть выдох идет над кронами деревьев до самого Лигурийского моря. Над гребнями волн, все дальше от берега.

Синьора Страцца дышит, и напряжение понемногу сходит с ее лица.

— Не открывайте глаза. Повторяйте про себя… Ripetti: «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники».

Забавно, как прошлое вдруг пронзило настоящее серебряной стрелой Бобби Биланчи.

— Chi è Bobby Bilancia?

— Non è importante. Fidati di me[71].

Эта женщина подозрительна по натуре, а я тут прошу довериться мне. И моей кошке.

Синьора Страцца сосредоточенно хмурит брови, и пакет надувается, будто порывом сильного ветра. Бледность постепенно исчезает. Хозяйка преображается прямо на глазах.

Анджело прислоняется к стене и упирает руки в бедра.

— Мне отвезти ее к врачу?

— Медпомощь не нужна. Это паническая атака. Приступ тревоги, только и всего. У вас часто такое бывает? — спрашиваю я синьору Страццу, осторожно накрывая ее ладони своими.

— Время от времени.

— Пугает, наверное?

Она молча кивает.

— И у меня такое случается. Все будет хорошо. Расслабьтесь. Полежите с поднятыми ногами.

Погладив ее руку, я обращаюсь к Анджело:

— Отведи маму в сад, пусть отдохнет на солнышке, пока погода хорошая.

Уже несколько дней в Карраре то и дело льет дождь. Может, это усугубило состояние синьоры. Ей приходилось подолгу сидеть в четырех стенах, хоть она и выходила прогуляться туда-сюда по крытой галерее, чтобы размяться. Анджело помогает матери встать.

— Вот, возьми, — протягиваю я ему бумажный пакет. — На всякий случай.

Приобняв мать за талию, Анджело сопровождает ее в сад. В дверях он оборачивается:

— Grazie, Джузеппина.

Я беру с дивана плед и несу его синьоре, читая про себя молитву, которой научила меня сестра Евгения, монахиня из школы Святой Розы:

Святая Димфна,

Воздуху ты путь открой

И тревоги успокой.

Сестры знали молитвы на все случаи жизни. Впервые паническая атака накрыла меня в детском саду — по крайней мере, насколько я помню. У монахинь всегда был наготове запас бумажных пакетов: некоторых детей иной раз тошнило, а другие, как я, от страха забывали дышать и синели, как одеяние Пресвятой Богородицы. Нервные люди обычно сразу опознают собратьев-тревожников, но я у синьоры Страццы никаких предвестников не заметила. Вообще-то, я сама ее боялась. Надо поднять эту тему в «Тирами». Меня пугают люди, похожие на меня, или только те, кто имеет надо мной власть?

Я увидела синьору Страццу на пике уязвимости, без масок. И хотя я ей сопереживаю, у меня и свои тревоги есть, в том числе спровоцированные ею. Я осталась без жилья, но почему-то мне самой бумажный пакет не понадобился. Это прогресс? Я расту над собой? Настал тот самый момент, когда мои психотерапевтические усилия принесли плоды и перестроили нейронные связи? Вот оно, исцеление? Пора идти к себе, звонить по поводу интересующих меня квартир в Карраре. Я больше никого не боюсь, даже синьору Страццу. Новообретенная кошечка дороже вида с балкона. Приоритеты! Спасибо вам, доктор Джин, где бы вы ни были.

Анджело помогает матери устроиться в шезлонге. Потом пододвигает деревянный стул и садится рядом. Сокровенное единение матери и сына вдохновляет и поражает не меньше, чем картины Тьеполо или скульптуры Брунеллески. Откуда красота в страдании, почему я ее так явно вижу? Любовь хорошей матери — возможно, высшая форма искусства, она очерчивает контур жизни, сообщает ей объем и наполняет смыслом. Туча, нависавшая над Пьяцца Альберика, отступила, и ее лавандово-сизые клубы больше не заслоняют солнце. Я тихо скрываюсь за дверью. Мамы не дают нам расклеиться или же разваливаются сами. Я заношу в заметки пару мыслей о синьоре Страцце, а потом, в надежде разобраться, ухожу мыслями в тот день, который часто всплывает в моей памяти.

∴

Мама прислала мне сообщение со списком покупок. Почти все ингредиенты для воскресного обеда я уже купила, оставался последний магазин, «Кроче». Колокольчики на двери весело зазвенели. Мне представлялось, что в Италии пахнет так же, сдобным тестом и сыром, и не терпелось поскорее проверить это. Уже скоро мы с дядей Луи должны были отправиться на историческую родину. Я шла по узким проходам между рядами и складывала продукты в корзинку. Уже на пути к кассе я захватила маленькие, но совсем не дешевые баночки тапенады, вяленых помидоров и пасты из оливок. Crostini per tutti![72]2

— Джесс! Я тебя даже не сразу узнала.

Я похолодела от ужаса.

— Миссис Биланча!

— Можешь звать меня мамой. Что бы ни случилось. Ну или Бейб, если «мама» — это перебор. Ты так похудела! — подивилась Бейб, оглядев меня с головы до