Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Пожалуйста.

— Вы знаете, где был бывший дом Канонова?

— Бывшая ночлежка Павла Сидоровича Канонова, — уточнил Гошка. — Знаю. С юга к ней примыкал пакгауз бывшего общества «Кавказ и Меркурий», с востока — ветхие жилые дома, если смотреть на запад, то через квартал была набережная Волги...

— Постойте. Это нечестно. Сначала обрисуйте сам дом.

— Смотря в какие годы. Впрочем, он и до сих пор не изменился, а только обветшал. Как и все дома подобного типа, он имел множество комнат, выходивших в один общий и длинный коридор. Три этажа. Дом каменный. Облезлый во все времена, и особенно теперь. Впрочем, извиняюсь, на днях его покрасили. Характерной деталью является наличие больших открытых галерей на каждом этаже. Все они обращены к Волге.

— Да, да, — почти умиленно подтвердил профессор, — галереи обращены на Волгу...

И уже явно зловредничая и издеваясь над стариком, Потехин начал перечислять:

— Слуховых окон два. Крыша была с железной кровлей, местами изрядно ржавой, но водосточные желоба и трубы были прочными. С моим покойным другом Макаром Ишковым мы, бывало, любили сидеть у слухового окна на гребне крыши и любоваться закатом на Волге...

— Как, вы знали Ишкова? — воскликнул сраженный профессор, — но он же много старше вас, при чем тут слуховое окно?

— Это Андрей Капитонович Ишков старше, он тогда преподавал в пединституте, за что и был удостоен комнатки, маленькой, как сота, в этом большом улье. А его брат, Макарка, был только на год старше меня, но и он тоже долго жить приказал.

— Сдаюсь, сдаюсь, молодой человек! М‑да‑с. А вы знаете, у вас действительно память... Как это вы сказали — товар?

— Это не я сказал, профессор. Так говорил один из наставников моего детства. Он преподавал мне правила и манеры «высшего» света.

— Вот вы все шутите, а я даже немного тронут, я несколько лет прожил в этом, как вы точно выразились, улье с сотами. Это было давненько. Ну, а где был сам пединститут? Раз уж у вас такая память. Я имею в виду 1933 год. В какую сторону открывалась парадная дверь — на себя или от себя? Ответите — с меня коньяк.

Гошке наконец стало стыдно дурачиться перед стариком, и он ответил спокойно:

— Если вы жили в бывшем Каноновском доме, то вам недалеко было ходить на службу. Прямо через парк, тогда это уже был парк семнадцатой пристани. Пединститут со дня открытия размещался в бывшем коммерческом училище. А насчет дверей, не сердитесь, Валерий Павлович, но мне везло. Я открывал двери многих учебных заведении, но они закрывались для меня прежде, чем я успевал их закончить. Так было и с пединститутом. Впрочем, в ту пору парадная дверь была, кажется, заколочена, и не только студенты, но и преподаватели ходили через черный ход. Помните, под лестницей, дверь, обитая рваной кошмой?

— Вы еще и юморист, — улыбнулся профессор. — Но я отдаю вам должное. Действительно, зимой парадное, спасаясь от холода, заколачивали. И вы мне напомнили эту рваную кошму.

— Я не юморист, скорее ироник, да и то на полставки, как считает мой нынешний руководитель, — кисло поправил Гошка. Но от коньяка и встречи вечером в клубе не отказался, памятуя о том, что еще предстоит сдавать этому профессору госэкзамены.

Курсы, на которых учился Гошка, можно вспомнить с благодарностью, как и всякие высшие курсы для взрослых, где зачастую учителя и учащиеся взаимно экзаменуют друг друга. И, как справедливо заметил В. Астафьев, они помогли за два года проделать работу по собственному совершенствованию, которую в одиночку и за двадцать лет не одолеешь, и соскоблить с себя толстый слой провинциальной штукатурки.

Вечером учитель и ученик поменялись местами, чему несколько мешала разница в возрастах, зато усиленно помогал коньяк.

— Дело в том, — поучал ученик, — что для вас короткий период проживания в этом городе был эпизодом. Даже то, что и осталось в памяти, не отфиксировалось. Для меня город стал наказанием на всю жизнь, возможно, даже за любовь к нему.

— Вы, надо сказать, весьма решительны в формулировках, — заметил учитель.

— Это не моя формулировка.

— Да, пожалуй. Но 1933‑й был очень тяжелый год. Даже взрослому было нелегко жить в то время. Не забуду до сих пор, как укладывали на автомашины трупы замерзших, голодающих людей. Почему-то в то тяжелое время в этот город, отнюдь не более хлебный, чем другие города Поволжья, стекалось множество приезжих беспризорных людей. Они в лютую зиму, ночуя где придется, гибли чаще других...

— Не на автомашины грузили мертвецов, а на подводы-станки. Машин, Валерий Павлович, в то время почти не было. Вот замерзших подбирали, покрывали рогожами и увозили. А занималась этим специально мобилизованная бригада из гужобоза. Нам, мальчишкам, дворники поручали разыскивать по подвалам, амбарам и чердакам отмаявшихся и сообщать какой-то там специальной «команде». Особенно обильный и постоянный «урожай» мы находили в больших, как катакомбы, подвалах Казанской церкви, рядом с которой я жил.

...Те зимние ночи были беспросветно темны и тянулись угнетающе долго. Солнце всходило в красном морозном мареве и ползло как-то крадучись, словно ему не хотелось освещать этот затаившийся, умолкнувший городишко. Не грохотали колеса телег, никто не возил зерно, муку и просо. У хлебных лавок днем и ночью черными хвостами стояли непрекращающиеся очереди. Словно издеваясь сами над собой, закутанные по глаза бабы затевали бесконечные проверки. Чтобы получить паек, надо было пересчитываться по нескольку раз днем и ночью. Случалось, даже пайковой нормы не хватало на всех, и тогда очередь темной рычащей толпой устремлялась в соседнюю лавку, где была своя очередь, и здесь дело доходило до безобразных визгливых драк.

...Давно замечено, что в любое лихолетье все природные силы не приходят на помощь человеку, а наоборот, обрушивают на него дополнительные невзгоды. От морозов полопались водопроводные трубы, и водоразборные будки опустели. Жители, живущие даже очень далеко от Волги, брели к прорубям с ведрами, жбанами и кастрюлями, на санках везли бочки, детские цинковые ванны, деревянные корыта. Здесь, у прорубей и майн, дело тоже доходило до рукоприкладства. Не хватало дров, и в ход пошли заборы, калитки и даже мебель. Мерзлые до звона деревья обыватели, не скрываясь, пилили двуручными пилами, словно это было в лесу. Дрова из амбаров стали воровать, и поэтому жалкие остатки их складывали в комнатах и коридорах.

Морозы перевалили за тридцать градусов, сильные ветры