Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

выронили ее, когда вытирали. Какая жалость. Надо, любезная, о посуде думать, когда вы ее моете, а не о предмете вашей тайной любви. Единственно порядочная чашка была, и ту изуродовали. Заведите цинковые кружки, сойдет по вашей бедности.

Заглянув в другую комнату, такой гость сказал бы презрительно:

— А это что за чудовище? Это не шифоньер, а сарай. При чем тут память о бабушке? Бабушка бы в гробу не перевернулась, если бы вы приличный шкаф купили. Посмотрим, что за рухлядь там хранится? Нуте-с, откройте дверцу и заодно запахните халат, я на пирог пришел, а не на смотрины.

Именно таким гостем был Гошка, когда Наташе поручили малость подтянуть его в арифметике.

— Садись, бестолковщина, буду тебя тянуть, — сказала Наталья, когда они остались в квартире одни.

— Потом потянешь, — ответил он, — давай лучше посмотрим наган, который твой отец носит. Давай, где он его прячет?

Кабинет полкового врача был святыней в квартире, в него и Наташку-то не всегда пускали. Но что не сделают милые дети без присмотра?

— Вы, что ли, богатеи? — спросил гость, ошеломленный ковром во всю стену. — Это же целая поляна с цветами. Мировецкий ковер, давай его на пол постелим, покувыркаемся.

— Да, — с гордостью сообщила хозяйка, — этот ковер мы из Персии привезли. Это папе подарили как врачу.

— Кто подарил? Персюки, амбалы, я их знаю. Они по-русски говорить не умеют. Как же они дарили-то? А это чего такое?

— Это гобелен.

— Чего? Туфта это, а не кобелен. Вот качалка — это нам надо. Дай покачаюсь. «Качалка, качалка, какая благодать! Внутри ее мочалка — все в дыру видать».

— Это папа нечаянно прожег, когда трубку курил, — извинительно вступилась за свою собственность Наталья. — Мама все не соберется зашить дырку.

— Давай, Наташка, открой стол. Может, там правда наган лежит. Как трахнем вон в ту ворону!

— В стол залезать нельзя. А за наган нам с тобой так трахнут, так...

— А тебя тоже трахают?

— Ты что? Спятил? В интеллигентных семьях детей не трахают, а ставят в угол.

— А вы, что ли, интеллигентные? Интеллигентные только буржуи бывают. Они каждый день сами умываются и кошек своих умывают. А в какой угол тебя ставят?

— При чем здесь угол? Это меня только маленькую наказывали, а теперь я взрослая. Куда ты полез, дурак несчастный? Вернись сейчас же!

Но Гошка, уже перемахнув подоконник, карабкался по наружному карнизу дома из окна в окно. Комнаты были соседними, и путь был коротким. Пока Наташка визжала и возмущалась, Гошка уже влезал в окно своей квартиры. Когда он торжественно вернулся, отирая коленки, она трахнула его по голове деревянным стетоскопом и строго приказала:

— Сейчас же садись за стол! Будем решать задачу.

— Слушай, — спросил Гошка доверительно, — зачем ее изобрели?

— Кого?

— Арифметику. Вот муть болотная.

— От кого ты нахватался подобных выражений?

— Сама подумай. Семнадцать плюс пять равняется двадцати двум. Так? Значит, два пишем — два в уме. Вот двойку я накорябал. А как же в уме-то двойку написать? Чем?

— А ты не пиши. В уме не пишут, а запоминают. Понял? Ты просто держи два в уме.

— «А на хрена моей куме какие-то там два в уме? С утра до вечера на ум идет куме один лишь кум».

— Что, что ты сказал, хулиган? А ну-ка повтори! Кто тебя этому научил? Вот тебе раз! Вот тебе два! А еще держи два в уме! Запомни!

— Ах, ты драться, выделка! Отличница! Подлиза! Вот тебе — раз, а два — тоже держи в уме и запомни.

Пока Наташка дрыгала ногами, повалившись в кресло-качалку, Гошка опять перемахнул через подоконник. Но теперь он не полез в свое окно, а спустился на землю по водосточной трубе и, погрозив в окно кулаком, независимо отправился к Федьке на голубятню.

Голубятня располагалась на крыше бывшего каретника. Длинный шест с перекладиной торчал в небе, как буква «Т». Подсет был обтянут делью от старых рыбацких сетей.

— Ты не лезь, не лезь сюда! — заорал Федька. — Мне опять из-за тебя попадет. Ты лучше залезь вон на ту крышу, шугни оттуда моих голубей.

— На крышу? Это нам запросто.

Была в Гошкином детстве незабвенная и рискованная игра, которую шустрые современники не подхватили, не унаследовали. Тому есть веские причины, которые легко понять, усвоивши правила этой игры.

Следовало пройти целый квартал, ни разу не коснувшись ногами земли. А разве такое возможно? Вполне возможно, если перелезать с крыши на крышу. «По верхотуре храбрый пройдет, а низом рак ползет». Была такая похвальба. Считалось шиком взобраться на крышу углового дома, спуститься по водосточной трубе, преодолеть, балансируя, забор и ворота по гребню, потом опять взобраться на крышу следующего дома и опять, как канатоходец, по шаткому забору, утыканному острыми шпигорьями... Так вдоль всего квартала, используя на пути карнизы, мезонины, коньки крыш и даже кроны деревьев, если такие попадались.

Королем верхолазов-скороходов был Юрка-Поп. Любой нынешний монтажник-высотник не только позавидовал бы Юрке, но порой и замер бы в ужасе от этой бесшабашной и бесцельной удали.

Правда, выше трехэтажных домов тогда не было, но и этой высоты хватало для страха и испытания воли. Судьи и болельщики шли по противоположной стороне улицы и подавали ценные советы. По правилам игры разрешались минутные передышки. Поп ими не пользовался, разве что позволял себе уцепить на пути кисточку цветущей акации и сунуть ее в рот.

На финской Юрий Николаевич Покровский был лыжником-снайпером. Быстро переняв опыт финских снайперов-«кукушек», он вскарабкивался на высоченные заснеженные сосны, выбирая позицию повыгоднее, и, конечно, детский опыт цепкости, учета веса своего тела и отсутствие страха перед высотой, наверное, помогали ему. В Отечественную войну он летал штурманом на пикирующем бомбардировщике, и на выходе из пике, а отрицательное пикирование выполнял единственный самолет «ПЕ‑2», Юрка-Поп, захлебываясь от восторга, орал: «Ништяк! Если и ляпнемся, то не в этот раз!» Это был лозунг, формула, которой он сам пользовался еще в детстве и которой учил нас — на четыре года его младших.

Он и «ляпался». Один раз, скатившись по коньку деревянной крыши одноэтажного флигелька, он на радость хозяйке шлепнулся на бельевые веревки и вместе с бельем удачно приземлился. И здесь же получил свою первую награду — веревкой.

Другой раз он сорвался с крыши трехэтажного, бывшего Трояновского дома и висел на одной руке, держась за бортик водосточного желоба. Он долго нащупывал босой ногой хоть какую-то