Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Истово пели, порой даже и всплакнув. А надоест печалиться, и дядя Ваня, большой затейник и весельчак, другую заведет: «Через тумбу-тумбу раз, через тумбу-тумбу два...» А когда уж и выпивка закончится, совсем лихую оторвут: «Рупь за сено, два за воз, три рубля за перевоз. Чечевика с викою, да вика с чечевикою, а гд-догоню». А уж если догонит, то не приведи бог. Артельно пели, сообща, кто громче — тот и пан.

А еще был у дяди Вани коронный номер, сольный. Потому как всех слов этой песни до конца никто не знал, то он один заливался: «Твой сын в Александровском парке был пулею с дерева снят...»

Теперь-то Гошка шибко грамотный стал — все он знает, и даже, прочитав одну поучительную книгу, дознался, что мальчиком, подстреленным в Александровском парке, был не кто иной, как А. Б. Лури — любимый ученик академика Вернадского. А тогда очень ему жалко было сверстника, и песню эту он очень любил. «От павших твердынь Порт-Артура, с кровавых маньчжурских полей...»

Дядя Ваня всегда брился наголо. Была тому веская причина. Если бы он не брил головы, то еще буйные тогда кудри его пошли бы встречь друг другу, прядь против пряди, а это уже не прическа. Дело в том, что два шрама, толстые, как бельевые веревки, и побелевшие от времени, перекрещивали его голову. Поглядывая на эти шрамы, Гошка пугался: как же голова-то выдержала? Наверное, шашка пополам, а голова цела.

Еще дядя Ваня сильно шепелявил, когда говорил. А когда запевал, шепелявость пропадала, хотя передних зубов у кавалериста не было. Когда он сердился или рассказывал о своих боевых делах, шрамы на его голове краснели. Он стучал себя ладонью по голове и орал на Митрича: «Бляху ты дворницкую на грудях носил, недобиток поповский! А у меня два Георгия сверкали. Да, сверкали! А я их, переплюнь и выплюнь, — оторвал и выбросил в кусты! Потому как бляшки ети — награда от царского режима. Вот мои ордена, вот они где! — Он опять стучал себя ладонью по бритой голове. — А это что, кочан? Да я тебя, гниду, я тебя, доносчика полицейского, сейчас как...»

Митрич, однако, не очень пугался, он тоже переходил в наступление и начинал верещать что-то такое, чего разобрать совсем было нельзя. Наплевавшись вдоволь, он уходил к себе в амбар, закуривал огромную «козью ногу» и сидел один в клубах махорочного дыма — «остывал. Теперь уже кое-что из его бормотаний можно было и разобрать: «Знаем, какой ты был бедняцкий герой. Шесть быков и отару овец имели. И кресты Георгиевские ты не в кусты кидал, а завернул в платок и до случая положил на дно сундука». Один раз конник с дворником даже схватились, но, правда, не на саблях, а на поленьях — еле их растащили.

Был при всем прочем дядя Ваня хорошим мотористом и знатоком двухтактного двигателя «болиндер». Притереть поршневые кольца или подогнать всю медную арматуру было ему делом привычным. Не зная перебоя в заказах, он без устали оббивал от окалины запальные шары, ширкал напильником или калил большой медный паяльник. Однажды селенские ухорезы предложили ему отковать и отточить из рессорной стали финку. Но он попер их так, что их словно ветром сдуло. «Еще чего придумали, — кричал он им вслед, — к кому пришли блатняги подмостовые, шпана несчастная! Вы к кавалеристу пришли, а ныне к кустарю-надомнику артели «Красный металлист»!»

Со всеми дворовыми говорил дядя Ваня кратко, по-командирски, а то и кричал невзирая на лица. Не орал он только на портняжку. Он вообще хмурился при виде его и старался не вступать в переговоры.

Но тому же дворнику Митричу как-то громко заявил: «Еще следует проверить путем допроса и опроса, на какой он статье инвалид. И тебе этим заняться следует — дознаться, кто он есть такой и почему живет тихо?»

С уважительностью и почтением он относился только к новому жильцу Лебединскому. «Здравия желаю, товарищ военный врач! Здравия желаю!» — говорил он при встречах. И Лебединский отвечал ему, приложив ладонь к козырьку форменной фуражки: «Здравствуйте! Как ваше здоровье?» — «Какое наше теперь здоровье? — отвечал кавалерист вопросом на вопрос. — Расшибленное наше здоровье в атаках и контратаках. Однако, благодарю вас, трудимся на трудовом поприще. Крепим обороноспособность и боевую готовность. Вы не стесняйтесь, ежели есть какие надобности по слесарному делу, всегда, пожалуйста, обращайтесь ко мне. Рад вам помочь, как военный военному». — «Благодарю вас, Иван Андреевич!» — отвечал в свою очередь военврач, и они расходились, довольные друг другом.

Вскоре надобность в помощи слесаря случилась — сломалась бородка ключа от входной двери. Военный врач скрупулезно и долго изучал огрызок ключа, отдалял его подальше от глаз, подносил поближе и, рассмотрев в лупу, пришел к заключению, что без слесаря и его инструмента не обойдешься. Наташка сейчас же была послана за дядей Ваней, и он явился с достоинством профессора, вызванного на консультацию.

— Вот, — сказал Николай Владимирович, — сломалась. Надо как-то бородку прикрепить, припаять, что ли?

— Нет, — сказал «профессор», колупая толстым, обломанным ногтем грань излома. — Нет, товарищ военный врач, паять нельзя. Оружие и инструмент, не паяют. Ненадежно. Я, к примеру, сломал клинок в атаке — так? Что я, туда-сюда, паять клинок стану? Паяным клинком и капусты не нарубишь. А классовый враг, он не капуста. Согласные вы с моим мнением по затронутому военному вопросу? Значит, как сознательный боец, должен я, не затрудняя командования, добыть в бою новое оружие. И опять: «Руби до седла, а там сама развалится...»

— Как развалится, — спросил военврач, зябко пожав плечами, — сабля или, как ее там, лошадь? — И он почтительно посмотрел на украшенную шрамами голову собеседника.

— При чем здесь лошадь? Боец лошадь не рубит, он рубит классового врага.

— Тогда не она, а он развалится, — вежливо поправил военврач. — Впрочем...

— Вот и я говорю, — обрадованно подхватил дядя Ваня. — Он! Рубили и рубить будем! — И так махнул рукой, что чуть не задел крутившегося рядом Гошку. — Словом, так, товарищ военный врач, придется замок вынать. Извлечь из него бородку, а затем, туда-сюда, подобрать и подогнать новый ключ. Не сомневайтесь, через часок-другой будет вам такой запор у двери, что ранее обитавшему здесь попу и не снился.

Окончив труды, дядя Ваня возмущенно замотал головой, когда Нина Петровна спросила его о стоимости работы, но от изрядной рюмки спирта, предложенного самим врачом, не отказался. Не отказался и от второй и, придя в добродушное