Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Представительная эта фуражечка с каким-то замысловатым знаком на околыше, белобрысый чубчик и молодая симпатичная улыбка главного распорядителя, как и некоторая решительность жестов — все говорило о том, что данный гражданин уже испытал на себе некое бремя власти и малость поднаторел в руководстве людьми.

За спинами вербованных заметил Гошка и дедку Илию. Обмяк как-то звонарь. За богомерзкие высказывания и непослушание попу отлучила его епархия от своих праведных харчей еще до закрытия церкви. Где он скитался и чем кормился, неизвестно. Гошка, конечно, подбежал к нему, потрогал за рукав и радостно сообщил: «Сейчас хрясть — и все».

Дед ничего не ответил, только погладил мальчишку по голове. Смотрел старик странно, куда-то ниже неба и выше земли, в какую-то даль, другим невидимую, как Барыня Лукерья. Так безвыразительно и отрешенно смотрят вперед слепцы, ощупывающие дорогу посохом.

И вдруг он встрепенулся, услышав, как рядом истово и убежденно бормотала что-то сгорбленная в дугу старушенция. Обращаясь к девке в обрезанных парусиновых сапогах и красной косынке, она шамкала со значением: «А их, Меланьюшка, богородиц-то, много. А наизаглавные из них: Скорбящая, Троеручница, Абалацкая-знаменье, Не рыдай меня, мати, Покрова, Семистрельная и наша потворница и заступница — Казанская божья матерь... Вот. А еще скажу тебе...»

Дед покосился на толсторожую деваху с огромными, выпирающими из-за кофтенки грудями, доверчиво таращившую глаза на старушонку, и вдруг цикнул:

— А ищо, а ищо... Ищо ты начетчица богогрешная, чего не смыслишь, не проповедуй. Что же про богородицу «Утоли моя печали» позабыла? Цыть!

А распорядитель ходил козырем. То он закладывал руки за спину или стоял, широко расставив ноги, и повелительно покрикивал на колокольню, а то задумчиво склонял голову и барабанил пальцами о лацкан кожанки, то поглядывал покровительственно на аудиторию, не очень благодарную и внимательную к нему.

И вдруг, отыскав взором среди вербованных деда Илию, он решительно подошел к нему и одобрительно похлопал по плечу:

— Что, дедка, смотришь невесело? Бога жалко? А его нет, бога-то... А? Как считаешь?

Ничего не ответил старик, все так же спокойно глядя в свою неведомую даль. И распорядитель спросил погромче и с вызовом:

— Что молчишь? Нет, говорю, бога-то или есть?

Илия поморщился от этих похлопываний. Движением щуплого, немощного плеча сбросил руку и, вздохнув, громко и отчетливо ответил:

— Бога нет, соплячок. А надо бы.

— Ты полегче с выражениями. Тебя по иконописной роже за версту видать, что ты из бывших.

— Я, сынок, скоро восемьдесят лет, как из бывших. Всего себя я избыл. Много руки мои свершили, много глаза видели. Две войны по мне прошагали. И нынче вдаль зрю четко. А вблизи плывет все, туманом застит.

— Вот-вот, — одобрительно поддакнул распорядитель, обращаясь теперь уже к толпе, — бога нет. И земля не разверзнется, и не поглотит меня пропасть бездонная. Прочно стоим на земле.

Он потопал для вящей убедительности ногой о булыжник и продолжил:

— Церковь эту мы смахнем. Развалим всю на кирпичики, а из кирпичей из этих самых построим школу для его же вот внуков.

— А пошто храм расшибать? — крикнул кто-то из толпы. — Кирпич, он глина есть, в огне каленная. Глины-то на Руси вон сколько...

— Кто там квакает? — строго спросил распорядитель. — Я с представителем старого режима дискуссируюсь, а не с вами...

Сверху, с колокольни, закричали: «Готово! Разгоняй народ подальше. Сичас лукнем барабан божий».

Распорядитель решительно перешагнул канат ограждения и, подняв наган, крикнул:

— Давай! Начнем! Вечерний звон! А теперь, все граждане, смотрите! Нет мне наказания, потому что бога нет!

Вскинув руку и почти не целясь, он выстрелил в надвратную икону Казанской божьей матери. Но промахнулся. Не попав в икону, пуля отколола кусок цементного карниза и, отрикошетив, профурчала над головами.

Звонарь не вздрогнул, не шарахнулся назад вслед за бабами, а повернулся и побрел по улице, ссутулясь и заложив руки за спину. Много лет прошло с тех пор, но не выветрило время из Гошкиной памяти той не насмешливой, а скорее скучной интонации, с которой сказал старик после того, как грохнул выстрел: «Эх, стрелок! Он тебя, бог-то, давно наказал. Ну да блажен, коль не ведаешь...»

И сейчас же какой-то юродивый поднырнул под канат, шмякнулся на кепчонку и забился в припадке. Он хрипел, брызгал слюной, сучил ногами и царапал камни грязными ногтями, похожими на когти, и выл по-собачьи. Завопили старухи, закрестились, заголосили монашки, в испуге отступила от канатов детвора. Старики или ругались, или молча смахивали слезы, мрачно смотрели на всю эту комедию вербованные мужики. Потом монашки плюхнулись на колени, и многие старушки последовали их примеру. Вспорхнувшая от выстрела большая стая голубей затрещала крыльями и носилась суматошно вокруг колокольни. Милиционер зачем-то засвистел, и это только подлило масла в огонь.

Со звонницы что-то кричали и размахивали руками рабочие. Распорядитель, малость стушевавшись от неожиданной реакции толпы, пытался оттащить юродивого за шиворот, но тот орал и завывал еще громче и, вырвавшись, опять бросался грудью на кепку.

Гошка кинулся было, испуганный всей этой потехой, за дедкой Илией, но Юрка-Чуня схватил его за руку и потащил за собой: «Лезем на крышу. Вон на ту, оттуда все будет видно. И никто не тронет. Айда».

Протискиваясь сквозь толпу, мальчишки видели, как распорядитель шустро подбежал к подъехавшей пролетке, он козырнул кому-то и слушал, как ему что-то тихо, строго и отрывисто говорили. Не было Гошке надобности вслушиваться, более важные заботы влекли его на противоположную крышу, но те несколько слов, что коснулись его слуха, запомнились: «Безобразие, самоуправство. Вы понесете ответственность».

Взрослые люди — скучные люди. Главное что? Хрясть — и все. Попадут в кепку или нет? А здесь какой-то припадочный юродивый, милиционер со своим свистком, монашки, и никакого конца света не предвидится. Правильно Юрка сказал: «Наделали визгу... Шмякнули ночью, и никто не знал бы».

Первый колокол с трудом водрузили на бревна и подталкивали вагами, но одна из склизей вдруг затрещала и сломалась. От этого колокол накренился, а потом сорвался вниз.

Перевернувшись на лету и задев со звоном обочину церковной крыши, он рухнул почти у самых ступенек паперти, но не разбился, а только треснул. Будь бы Гошка на земле, он услышал, как один из вербованных сказал вятской скороговоркой: «Ну, че? Они-то, колокола-то, дак не чугунны, металл-то в них вязкий — медь, олово, серебро даже добавляют. А ты-то чего твердил? Их враз не разобьешь. То-то...»

Второй колокол, уже проскользнувший по бревнам, упал подальше и выбил о булыжники полбока. Остальные летели,