Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

мендочка, мякина и неудачник, жизнь его давно поучает, а он все базу теоретическую подводит, а база его подводит. Так и идет. Целый второй курс на костях прибарахлился. Марк Ананьев — брательник Чуни — два галстука-самовяза и флакон «Шипра» заработал, а до Гошки очередь дошла: хоп-стоп, не вертухайся. С утра на кладбище отправились и чувалы рогожные прихватили, в каждый по «дворянину» сложить можно. И могилу с тесовым колом нашли. Но не тут-то было. Половодье подвело. Кутум начисто весь левый берег залил, вся Чунина заначка под водой оказалась. Не нырять же за костями. Пошли друзья, побродили меж могилок, не больно-то они, черепушки, поверх земли лежат. В земле им прохладней. Нашел Чуня какой-то мосол, разглядел, повертел перед носом, обругался по-нехорошему — вертебральтус! И запулил кость за часовню.

— Что ты лаешься?

— Я не лаюсь. Это позвоночник — вертебральтус. Так дохтур говорит. А весь хребет — колюмнус вертебральтус, а где его целиком взять?

Теперь, вспоминая все заработки своего детства до молодости, Потехин может с гордостью гражданина подвести итог: «Трудно свой хлеб добывал человек». Ну, не хлеб, так халву, орехи-фундук, ириски, билет в киношку, перочинный ножик, крючки рыболовные — мало ли на что деньги требуются. Первую рабфаковскую стипендию — 60 р. — он получил в 1938 году, а до этого тоже деньги нужны были. С матери — пятиалтынный, с дядюшки — полтинник получишь, а бабка деньгами вовсе не баловала. Если на баню даст, и то два раза пересчитает. Так чем же мы зарабатывали, дай бог памяти?

В альчики-фырики? Нет, это не доход, проиграешь и взгрустнешь. Арбузы бабам с базара носили за пятак? Или тот же зимбиль, набитый дополна, — еле прешь, кварталов пять. Было дело.

Дрова в поленницу укладывали? Ну, это так, за мерси с угощением. Вот тарную клепку на бонзаводе из баржи выгружали. Это уже бригадный подряд. Работа не тяжелая, пару вязанок петлей перехватишь и пошел по трапу. Это уже профессия — таскаль. Разогнали бригаду, какой-то умный нашелся, орал что-то про эксплуатацию детского труда.

Банки с кинолентой из сада в сад, из «Колизея» в «Водник» таскали между сеансами? Было. За натуроплату. За билет на «Папиросницу от Моссельпрома». Теперь бы нам такую работенку поручили — фигу.

По ширмам не шарили? Нет.

Папиросы: россыпь штука есть! Нет, не торговали.

Карусель на Вейнеровской площади крутили? Было дело. Упрешься грудью, а не достанешь до крестовины грудью, то и лбом упрись и пошел, как белка в колесе. Подобной тягой когда-то на коноводных судах-кабестанах пользовались. Но там большой скорости вращения не требовалось. А на карусели чем быстрей, тем веселее. Лишь пятками сверкали ребятишки. И такса подходящая была — пятак за сеанс, за двадцать полных оборотов. А билет — гривенник с рыла. Тем, кто катается, — удовольствие; тем, кто катит, — оплаченный энтузиазм и никакой эксплуатации труда. Хорошая забава — карусель, лучше, чем центрифуга для космонавтов. В центрифуге едешь, а здесь везешь. За вечер так убегаешься, что ноги заплетаются, а насчет того, чтобы голова закружилась, — бог берег. И вообще, головокружение чаще случается у тех, кого везут, а не у тех, кто везет. Дело проверенное.

Еще чем зарабатывали? «Кошкам рыбы, кошкам рыбы, кошкам рыбы и котам». Это было, покрикивали, сидя на Сапожниковском мосту. Покупатель был привередливый и жадный. Вобла махалкой дрыгает, а он у нее жабры нюхает, не снулая ли?

Белье с веревок не «сдували»? Нет! Вот дрова из своего же амбара таскали. Шашлычнику на мангал. Когда натурой отжалует, а то и денег даст.

Металлолом в баржи грузили? Это попозже, это уже в отрочестве, а не в детстве. Попозже-то мало ли чего было? Даже клякерами при театре подрабатывали.

На «Пролетарской ватаге» лед с Волги на берег возили? На Сережкиных санках-чунках? Было. Это с голодухи. За тарелку перловки в заводской столовке. Кстати, а почему это нынешние господа-четырехклассники сачкуют? На субботники их не гоняют. Что они, здоровьем ослабли? Такие попастые ходят — не поймешь, где пацан, а где девка. Ах, они маленькие еще. Впрочем, маленьких и нас щадили. А потом был первый честный, трудовой заработок на субботнике.

2

В том году весна шла лавиной, не шла — катила с верховьев широким водопольем. И ранняя, и дружная, и стремительная — любое слово подходит для определения характера той далекой весны. Где-то по керженским урманам Семеновского уезда Горьковской, нет, тогда еще Нижегородской губернии, по лесным берегам Суры, Мологи, Ветлуги снегу за зиму навалило столько, что замело по самые печные трубы все малые деревухи, хутора и выселки. Ломились от снегов ветви вековых елей и сосен, все овраги, балки и низины замело и засыпало, застревали на дорогах лошаденки, запряженные в розвальни, озими спали спокойно под пуховым одеянием снегов, морозы долго держали, не давая таять зимнему убранству, а потом враз, в однодневье, от бескрайних просторов заполярного Урала до Саратова и потеплело, и посветлело, и засияло все под солнцем, и обратилось в благодатную снежную воду. И пошло, покатило...

В марте били мужики пешнями метровый лед, укладывали его звонкими, хрустальными кубами на подводы и везли на рыбозаводы, в бунты, в посольные выходы, в погреба и погребцы, запасаясь холодом на предстоящее лето. И вдруг словно взбесилась Волга, взорвалась за день единый. Поверх метрового льда покатила вдруг вешняя, прибылая вода, снося все на пути и там, под водотоком, образовался ледоход, и какой! Старики такого не помнили. Весь город спешил на берег Волги поглазеть на этот разгул и разбой.

Срезало сваи на причалах, угоняло пристанешки и дебаркадеры, наспех учаленные к берегам, грозило смахнуть зимующие караваны в Балаково и Спасском затоне, наваливало на острова и косы огромные ропаки и лавы. Со звоном и треском зачинался каждый новый день: пестрый, радостный, ликующий, словно на полотнах русских живописцев. Был же кто-то предусмотрительный на рыбозаводе или в тресте. Предвидел неожиданно ранний ледоход, и тогда-то на помощь взрослым и мобилизовали пацанву с салазками и санками на доставку хрустальных кубов к плоту завода.

Лед и соль — два немудреных продукта требовалось для сохранения весеннего улова рыбы. Еще ветер да дым от березовых углей — вот и вся бесхитростная дедовская технология тех далеких времен. Ни тебе вакуумных котлов, ни поточных линий, ни килькоразделочных машин или там фаршедробилок тогда не было. Что дробить-то? Вали весь улов в чаны с солью, потом промой и вешай на салмаки для вяления — все дойдет, вызреет, обольется живым жирком: и вобла, и лещ, и сазан, и всякая шваль безродная вроде красноперки, плотвы или густеры. Впрочем, тогда не до нее